Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Диалоги
.pdf
– Это правда.
– Если же то и другое не безобразно (постыдно), зна-
чит, прекрасно?
– Да.
– А если прекрасно, то и хорошо?
– Да.
– А робкие, и смельчаки, и неистовые, напротив,
проявляют дурной страх, когда боятся, и дурную отвагу,
когда отваживаются?
Протагор согласился.
– И отваживаются они на постыдное и плохое только
по незнанию и невежеству?
– Так оно и есть.
– Ну а то, почему робкие бывают робки, называешь
ты робостью или мужеством?
– Робостью, конечно.
– А не выяснили ли мы, что робких делает робкими
неведение того, что страшно?
– Вполне выяснили.
– Значит, из-за этого невéдения они и робки?
Протагор согласился.
– А ведь, по твоему признанию, то, в силу чего они
робки, есть робость?
Протагор подтвердил.
– Так именно невéдение того, чтó страшно и чтó
не страшно, есть робость?
Протагор кивнул.
– Но ведь мужество противоположно робости.
– Да.
– А понимание того, чтó страшно, а чтó не страшно,
противоположно невéдению всего этого?
Здесь Протагор опять кивнул.
– Стало быть, неведение этого — робость.
Тут Протагор кивнул весьма неохотно.
C
D
271
– Значит, понимание того, чтó страшно и чтó
не страшно, и есть мужество в противоположность
невéдению этого.
Тут Протагор уже не захотел кивать в знак согласия
и замолчал. Я же сказал:
– Что же, Протагор, ты и не подтверждаешь, и не отрицаешь того, что я говорю?
E
– Ты заканчивай сам, — сказал Протагор.
– Я спрошу у тебя только еще об одном, — сказал я –
Кажется ли тебе по-прежнему, что бывают люди хотя
и очень невежественные, но в то же время в высшей степени мужественные?
– Кажется мне, Сократ, — сказал Протагор, — что
ты упорно настаиваешь на том, чтобы я отвечал; так
и быть, сделаю тебе приятное и скажу, что на основании
прежде признанного мне это кажется невозможным.
– Да ведь я спрашиваю обо всем этом, — сказал я, —
только ради того, чтобы рассмотреть, как обстоит дело
с добродетелью и что это такое — добродетель. Я знаю,
если это будет раскрыто, тогда лучше всего выяснится
361
и то, о чем каждый из нас держал столь длинную речь:
я – когда утверждал, что добродетели нельзя научиться,
ты же – когда утверждал, что можно. И мне кажется, что
недавний вывод наших рассуждений, словно живой человек, обвиняет и высмеивает нас, и, если бы он владел
речью, он бы сказал: «Чудаки вы, Сократ и Протагор!
Ты, утверждавший прежде, что добродетели нельзя научиться, теперь вопреки себе усердствуешь, пытаясь
B
доказать, что все есть знание: и справедливость, и рассудительность, и мужество. Но таким путем легче всего
обнаружится, что добродетели можно научиться». Ведь
если бы добродетель была не знанием, а чем-нибудь
иным, как пытался утверждать Протагор, тогда она,
272
ясно, не поддавалась бы изучению; теперь же, если обнаружится, что вся она — знание (на чем ты так настаиваешь, Сократ), странным было бы, если бы ей нельзя
было обучаться. С другой стороны, Протагор, видимо,
полагавший, что ей можно обучиться, теперь, видимо,
настаивает на противоположном: она, по его мнению,
оказывается чем угодно, только не знанием, а следовательно, менее всего поддается изучению.
Меня же, Протагор, когда я вижу, как все тут перевернуто вверх дном, охватывает сильное желание все
это выяснить, и хотелось бы мне, после того как мы это
разберем, разобраться и в том, что такое добродетель,
и снова рассмотреть, можно ей научить или нет. Только
бы не сбивал нас то и дело и не вводил в заблуждение при
этом тот самый Эпиметей, который обошел нас, по твоим словам, уже при распределении даров. Мне в этом
мифе больше понравился Прометей, чем Эпиметей.
И всеми этими вопросами я занимаюсь, пользуясь помощью Прометея, и всю свою жизнь стараюсь не быть
опрометчивым; так что, если тебе будет угодно, я, как
и говорил об этом в самом начале, с величайшим удовольствием разберу это вместе с тобою.
Протагор ответил так:
– Я одобряю, Сократ, и твое рвение, и ход твоих рассуждений. Да и я, думается мне, не такой уж дурной человек, а зависти у меня меньше, чем у кого бы то ни было.
Я многим говорил о тебе, что из тех, с кем я встречаюсь,
я всего более восхищаюсь тобой, особенно между твоими сверстниками. Я даже утверждаю, что не удивился
бы, если бы и ты стал одним из людей, прославленных
мудростью. О наших вопросах мы поговорим в другой
раз, когда тебе будет угодно, а теперь пора обратиться
к иным делам.
C
D
E
273
– Так и поступим, раз ты этого мнения, — сказал я. —
Ведь и мне давно пора идти, куда я собирался. Я оставал-
362
ся здесь только в угоду красавцу Каллию.
Сказав и выслушав это, мы разошлись.
ИОН
(или об «Илиаде»)
В диалоге участвуют
СОКРАТ
ИОН
Сократ. Здравствуй, Ион! Откуда это ты теперь к нам
прибыл? Или из дому — из Ефеса?
Ион. Совсем нет, Сократ, а из Епидавра, с празднеств
1
Асклепия
Сократ. Не учреждают ли епидавряне и состязание
рапсодов
Ион. Конечно, как и по другим искусствам.
Сократ. Ну, что же? Состязался и ты у нас? И как со-
стязался?
Ион. Первую награду мы получили, Сократ!
Сократ. Вот это хорошо! Смотри, чтобы и на Пана-
финеях нам тоже быть победителями.
Ион. Да так и будет, если бог захочет.
Сократ. Правду сказать, Ион, часто завидовал я вам,
рапсодам, из-за вашего искусства, потому что оно требует от вас и по части телесного убранства всегда являться в самом красивом виде, а вместе с тем завидно и то,
.
2
в честь бога?
530
B
1
Асклепий — бог врачевания.
2
Рапсоды — исполнители эпических поэм.
275
что вам необходимо иметь постоянно дело как с другими
многими и хорошими поэтами, так и особенно с Гомером, лучшим и божественнейшим из поэтов, чтобы изучать его мысль, а не только слова. Ведь нельзя же стать
рапсодом, если не смыслишь сказанного поэтом; так как
C
рапсод должен сделаться толкователем мысли поэта для
слушающих, а это невозможно хорошо делать, не зная
того, что говорит поэт. Вот это все и завидно.
Ион. Правду говоришь, Сократ, это-то мне и доставля-
ло всего больше труда в моем искусстве, и я думаю, что
прекраснее всех людей говорю о Гомере, так что ни Метродор Лампсакенец, ни Стезимброт Оазиец, ни Главкон, ни другой кто из когда-либо бывших не может сказать столько и таких прекрасных мыслей о Гомере, как я.
D
Сократ. Хорошо говоришь, Ион; ясно ведь, что
ты не будешь так зложелателен, чтобы не показать этого
мне.
Ион. Да и стоит послушать, Сократ, как я разукрасил
Гомера, — так, что я считаю себя достойным того, чтобы
Гомериды увенчали меня золотым венцом.
Сократ. Да я еще доставлю себе досуг, чтобы послу-
шать тебя; а теперь вот на что ответь мне: силен ли
531
ты по части одного Гомера или также по части Гесиода
и Архилоха?
Ион. Никоим образом, но только по части одного Го-
мера: кажется мне, что этого достаточно.
Сократ. Но есть ведь и такое, о чем Гомер и Гесиод
говорят одно и то же?
Ион. И много такого, я думаю.
Сократ. Так разве об этом ты лучше растолковал
бы то, что говорит Гомер, нежели то, что Гесиод?
Ион. Да одинаково хорошо, Сократ, — то, о чем они
говорят — одно и то же.
276
Сократ. Ну, а о чем они говорят не одно и то же? На-
пример, об искусстве гадания говорит что-нибудь Гомер,
а также и Гесиод?
Ион. Конечно.
Сократ. Так что же? То, что одинаково, и то, что раз-
лично, говорят об искусстве гадания эти два поэта, кто
бы лучше растолковал: ты или кто-нибудь из хороших гадателей?
Ион. Кто-нибудь из гадателей.
Сократ. А если бы ты был гадатель, то, будучи спосо-
бен объяснить одинаково сказанное, разве ты не умел
бы растолковывать и различно сказанное?
Ион. Ясно, что умел бы.
Сократ. Так как же теперь ты по части Гомера силен,
а по части Гесиода — нет, а также и прочих поэтов. Разве
Гомер говорит о других вещах, нежели о чем все прочие
поэты? Разве не распространялся он большею частью
о войне и о взаимных сношениях людей добрых и злых,
частных лиц и должностных, и о богах, — как они обращаются между собою и с людьми, — и о небесных явлениях и о тех, что в Преисподней, и о происхождении богов
и героев? Не об этом ли Гомер создал свои поэмы?
Ион. Правду говоришь, Сократ.
Сократ. Что же? Разве не о том же самом и другие по-
эты?
Ион. Да, Сократ, но не одинаково с Гомером.
Сократ. Или хуже?
Ион. Да, и гораздо.
Сократ. А Гомер — лучше?
Ион. Да уж получше, ей-богу!
Сократ. Ну, Ион, милый ты человек, а когда по части
счисления многие рассуждают, и один скажет всех лучше, ведь распознает кто-нибудь хорошо говорящего?
B
C
D
277
Ион. Полагаю.
Сократ. Тот ли самый, кто узнает и дурно говорящих,
или другой?
E
Ион. Тот самый, конечно.
Сократ. А не есть ли это тот, кто владеет арифметиче-
ским искусством?
Ион. Да.
Сократ. Что же? Когда при разговоре многих о по-
лезных для здоровья кушаньях, какие они, один ктонибудь скажет всех лучше, два ли разных знатока будут
распознавать, кто сказал лучше и кто — хуже, или один
и тот же?
Ион. Ну ясно, что тот же самый.
Сократ. Кто же он? Какое ему имя?
Ион. Врач.
Сократ. Так не скажем ли мы вообще, что тот же са-
мый всегда будет знать относительно многих, говорящих об одних и тех же вещах, кто из них хорошо говорит и кто дурно; или если не узнает дурно говорящего,
532
ясно, что не узнает и хорошо говорящего — об одном
и том же?
Ион. Так.
Сократ. Значит, тот же самый бывает силен по части
обоих?
Ион. Да.
Сократ. Ну а ты разве не заявляешь, что и Гомер
и другие поэты, между ними и Гесиод и Архилох, говорят
о том же самом, только не одинаково, но один хорошо,
а другие — хуже?
Ион. И правду говорю.
Сократ. Так если ты хорошо говорящего знаешь,
то знал бы и хуже говорящих, именно, что они хуже говорят?
278
Ион. Казалось бы.
Сократ. Значит, о любезнейший, мы не погрешим,
признавая Иона одинаково сильным по части Гомера
и по части прочих поэтов, так как он сам соглашается,
что один и тот же судья подобает для всех говорящих
об одних и тех же вещах, поэты же почти все сочиняют
об одном и том же?
Ион. Что же тут за причина, Сократ, что когда кто-
нибудь разговаривает о другом поэте, я и внимания
не обращаю и не могу ничего дельного прибавить, но попросту дремлю, а как только кто-нибудь упомянет о Гомере, так сейчас пробуждаюсь и внимательно слушаю и легко нахожу что сказать?
Сократ. Нетрудно это объяснить, дружище, но всяко-
му ясно, что ты неспособен говорить о Гомере посредством искусства и знания; потому что, если бы ты имел
эту способность через искусство, ты был бы способен говорить и обо всех других поэтах; поэтическое искусство
ведь есть нечто целое. Или нет?
Ион. Целое.
Сократ. И ведь если взять и другое какое-нибудь ис-
кусство как целое, не выйдет ли один и тот же способ
рассмотрения относительно всех искусств? Желаешь
ты от меня услышать, Ион, как я это разумею?
Ион. Да ей-богу, Сократ, и очень желаю: рад послу-
шать вас, мудрецов.
Сократ. Хотел бы я, чтоб ты говорил правду, Ион;
но мудрецы-то вы, рапсоды и лицедеи, и те, чьи поэмы
вы поете, а я ничего другого не говорю, кроме истины,
как оно подобает человеку непосвященному. Вот и насчет того, о чем я тебя теперь спрашивал, гляди, как
не важно и простовато и всякому доступно то, что я сказал, именно что если взять целое искусство, то одно
C
D
E
279
и то же будет рассмотрение. Ну возьмем в порядке; ведь
живопись есть некоторое искусство, — в целом?
Ион. Да.
Сократ. А ведь есть много живописцев, и бывают они
хорошие и дурные?
Ион. Конечно.
Сократ. Ну а видал ты хоть кого-нибудь, кто был
бы по части Полигнота, сына Аглаофонтова, силен показать, что он хорошо пишет и что нет, а относительно
других живописцев этого не мог бы? И когда кто-нибудь
533
показывает произведения других живописцев, он дремлет и недоумевает и не имеет что от себя сказать; когда
же о Полигноте — или о ком хочешь другом, но только
об одном-единственном из живописцев — нужно ему высказать мнение, тогда он пробуждается и становится
внимательным, и находит в себе много, чего сказать.
Ион. Нет, ей-богу, такого-то я не видал.
Сократ. Ну а насчет ваяния, видал ты кого-нибудь, кто
относительно Дэдала, сына Метионова, или Епейя, сына
B
Панопова, или Феодора Самосского, или другого какого-нибудь одного ваятеля, был бы силен истолковать, что
тот хорошо изваял, относительно же произведений других ваятелей недоумевал бы и впадал в дремоту, не имея
что сказать?
Ион. Нет, ей-богу, — и такого не видывал.
Сократ. Но ведь, я думаю, ни в игре на флейте,
ни на кифаре, ни в искусстве пения с кифарой, ни в искусстве рапсодии никогда не видал ты такого человека,
который был бы силен толковать об Олимпе, или о Фамире, или об Орфее, или о Фемие, ифакийском рапсоде,
C
относительно же Иона Ефесского недоумевал бы и не
мог бы от себя ничего сказать о том, что он хорошо распевает и что нет.
280
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]