Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Диалоги
.pdf
мне кажется, она превосходнее всех подобных вещей.
Так в чем же ты еще сомневаешься? — скажут мне. — Если
видишь, что по смерти человека не перестает существовать даже слабейшая часть его, то не допустишь ли, что
в продолжение того же времени должна сохраняться
долговечнейшая? Смотри, дело ли я говорю? Кажется,
и мне, подражая Симмию, надобно употребить какое-нибудь уподобление.
Настоящая речь, по моему мнению, очень походит
на то, как если бы кто-нибудь, говоря об умершем старом
ткаче, стал утверждать, что он не уничтожился, но, вероятно, где-нибудь существует, и в доказательство указывал бы на одежду, в которую одет именно тот, кто выткал
ее, и которая сохранилась, не исчезла. Когда же не поверили бы ему, он спросил бы: что долговечнее, природа человека или природа платья, которое используется
и носится? И из ответа, что природа человека гораздо
долговечнее, вывел бы заключение: если и кратковременнейшее не уничтожилось, то тем более цел человек.
Но это, Симмий, думаю, не так. Смотри-ка и ты, что
я говорю. Всякий может понять, что, утверждая подобные вещи, мы утверждали бы нелепость. Правда, что тот
ткач, износив и соткав много подобных платьев, перестал существовать, хотя и позже первых, однако же раньше последнего; но отсюда не следует, что человек хуже
и слабее платья.
Этим самым подобием может, по-видимому, выражаться отношение души к телу: кто говорил бы о них
именно это, тот, по моему мнению, говорил бы верно,
то есть что душа долговременнее, а тело слабее и кратковременнее, хотя он был бы вправе прибавить и то,
что каждая душа изнашивает много тел, особенно когда проживает много лет; ибо если при жизни человека
B
C
D
E
151
тело течет и исчезает, а душа непрестанно воспроизводит изнашивающуюся ткань, то при уничтожении своем,
находясь в последней, она погибает прежде одной этой.
Когда же душа исчезла, тогда-то уже тело обнаруживает
свойство собственной слабости, то есть предается гниению и скоро распадается. Значит, основываясь на этом
доказательстве, еще нельзя быть вполне уверенным, что
после смерти наша душа где-нибудь существует.
88
Положим, иной допустит и более, нежели твое утверждение, — допустит, что душа не только существовала
до времени нашего рождения, но что нет препятствия
быть ей душой и после нашей смерти, то есть рождаться
и опять умирать; ибо природа ее так крепка, что может
перенести и многократное рождение; но, допустив это,
он все-таки не согласится, чтобы многократные рождения не изнуряли ее и чтобы наконец при какой-нибудь
из смертей она вовсе не уничтожилась; а о такой смерти и о таком разрушении тела, которое принесет душе
погибель, никто, скажет он, не знает, потому что никто
B
не может этого чувствовать. Если же так, то, избегая безрассудной отважности, не надобно бросаться на смерть,
пока нельзя доказать, что душа совершенно бессмертна
и не подлежит погибели; напротив, приближаясь к смерти, должно всегда бояться за свою душу, как бы она, в настоящем своем соединении с телом, вовсе не погибла.
C
После этих рассуждений всем нам, как открылось после их взаимных объяснений, стало тяжко. Убежденные
было прежним доказательством, теперь мы, казалось,
снова смутили свой ум и сомневались уже не только
в том, что было сказано, но и в том, что могло быть сказано впоследствии: выходило, что или мы ничтожные
судьи, или же сам предмет беседы не может быть исследован.
152
Эхекрат. Ради богов, прощаю вам это, Федон. Слушая
сейчас тебя, я подумал: какому же еще поверим мы доказательству? Предложенное Сократом было ведь очень
убедительно, и вот теперь оно, вероятно, лишилось власти. В самом деле, мысль, что наша душа есть некоторая
гармония, мне всегда чрезвычайно нравилась, и тот,
кто высказал ее, напомнил только о собственном моем
убеждении. Значит, я опять в начале дела и имею великую нужду в каком-нибудь новом основании, которое убедило бы меня, что со смертью человека душа его не умирает. Скажите же мне, ради Зевса, с какой еще стороны
Сократ подошел к этому предмету? Неужели, скажешь,
и он, подобно вам, обнаружил некоторую досаду? Или,
напротив, с кротостью помог исследованию? Притом достаточна ли была его помощь или недостаточна? Расскажи нам обо всем сколь можно подробнее.
Федон. Хоть я часто, Эхекрат, и удивлялся Сократу,
но никогда не был восхищен им так, как в настоящем
случае. В том-то, может быть, нет ничего странного,
что он умел отвечать на возражения; меня особенно изумило в нем, во-первых, то, с какой охотой, кротостью
и любовью выслушал он рассуждения молодых людей;
во-вторых, то, как метко понял он болезнь, произведенную в нас изложенными основаниями; в-третьих, то, как
прекрасно исцелил ее, останавливая нас, будто беглецов
или побежденных, и побуждая к исследованию и дружному рассмотрению предмета.
Эхекрат. А как именно?
Федон. Я скажу. Мне случилось сидеть на скамье для
ног возле кровати, по правую руку от Сократа, значит,
Сократ сидел гораздо выше меня. Итак, поглаживая мою
голову и собравши на затылке мои волосы (которыми
иногда имел привычку играть), он сказал:
D
E
89
B
153
— Завтра, Федон, ты, может быть, острижешь эти
прекрасные локоны.
— Вероятно, Сократ, — отвечал я.
— Нет, не завтра, если хочешь меня послушаться.
— А что? — спросил я.
— Сегодня, — сказал он, — и я — свои, и ты — свои, сегодня, если только наше рассуждение умрет и мы не най-
C
дем сил оживить его. Да будь я на твоем месте и лишись
возможности восстановить исследование, тотчас бы дал
клятву, подобно аргивянам, не прежде отпустить локоны как после победы над доказательствами Симмия и Кебета.
— Но с двумя, — промолвил я, — говорят, и Геракл
не мог справиться.
— Так пригласи меня, будто Иолая, пока солнце
не село.
— Прошу, — сказал я, — но не как Геракл, а как Иолай — Геракла.
— Это будет все равно, — отвечал он. — Но поостережемся, чтобы и с нами чего-нибудь не приключилось.
— Что же? — спросил я.
— Чтобы нам не сделаться ненавистниками рассуждений, как становятся человеконенавидцами, — сказал
он. — Никто не терпит такого зла, какое терпят нена-
D
вистники рассуждений. Ненависть к рассуждениям и человеконенавидение происходят одним и тем же образом, а именно: последнее рождается в душе от сильного
к кому-нибудь доверия, не основывающегося на искусной рассудительности, когда, следовательно, мы почитали человека совершенно справедливым, искренним
и верным, а потом, немного спустя, нашли его лукавым,
неверным и тому подобное. И кто испытывал это часто,
особенно же от тех, кого считал самыми близкими и ко-
154
роткими друзьями, тот, многократно обманутый, наконец ненавидит всех и убеждает себя, что искренности
нет ни в ком. Или, по твоему мнению, бывает не так?
— Именно так, — отвечал я.
— А не дурно ли это, — спросил он, — и не явно ли, что
такой человек берется иметь дело с людьми, не владея
искусством человекознания? Ведь если бы обращение
с ними он основывал, как следует, на искусстве, то держался бы той мысли, что добросердечных и лукавых
очень немного, а средних между ними весьма много.
— Как ты это понимаешь? — спросил я.
— Так же, как очень малое и очень великое, — отвечал он. — Представишь ли ты себе что-нибудь реже, как
отыскать очень великорослого или очень малорослого,
а также очень быстрого или очень медленного, очень
безобразного или очень красивого, очень белого или
очень черного человека, собаку и прочее? Не замечаешь
ли, что предельные точки всех этих крайностей весьма
редки, немногочисленны, а вещей, занимающих средину
между ними, — великое множество?
— Конечно, — отвечал я.
— И не думаешь ли, — сказал он, — что если бы мы
предложили, предположим, состязание в лукавстве,
то и тогда открылось бы весьма немного лукавцев первого разряда?
— Вероятно, — отвечал я.
— Да, вероятно, — промолвил он. — Но в этом-то рассуждения не походят на людей (теперь ведь я следовал
за тобою, как за предводителем), а походят в том, что человек, не имеющий искусства рассуждать о предмете, верит какому-нибудь из рассуждений как истинному, и потом, немного спустя, оно представляется ему ложным,
иногда справедливо, иногда и нет, вообще — то таким,
E
90
B
155
то иным. Между тем ты знаешь, что те-то, особенно те,
кто занимаются поисками доводов и за и против, — те-
C
то и почитают себя людьми мудрейшими; они-то одни-де
и понимают, что нет ничего здравого и твердого ни в делах, ни в словах, что все существующее, точно как в Эврипе, вращается то туда то сюда, ни на минуту не останавливаясь на одном месте.
— Ты очень справедливо говоришь, — сказал я.
— Так не жалкое ли было бы состояние, Федон, — про-
должал он, — когда бы некто, при наличии рассуждения
D
самого справедливого и основательного, которое только можно себе представить, случайно услышав о том
же предмете другие, кажущиеся то справедливыми,
то ложными, обвинял не самого себя и не свою неловкость, но от досады собственную вину слагал бы на рассуждения и потому, ненавидя и браня их, на всю остальную жизнь лишился бы истины и знания о вещах
существующих?
— Точно, жалкое было бы состояние, клянусь Зев-
сом, — отвечал я.
— Итак, прежде всего будем осторожны, — продолжал
он, — не пустим в свою душу той мысли, что в рассуждени-
E
ях нет ничего здравого; напротив, скорее сознаемся, что
мы-то еще не здоровы, а потому должны мужественно
действовать и стараться приобрести здоровье: ты и прочие — для последующей вашей жизни, а я — для самой
смерти; иначе, в отношении к предмету нашего исследования, я похожу теперь, должно быть, не на философа,
91
а на спорщика, какими бывают больше невежды — те,
кто, о чем-нибудь рассуждая, заботятся не о понимании
рассматриваемого предмета, а о том, каким бы образом
свое предположение показать присутствующим со стороны выгодной. В настоящем случае я буду отличаться
156
от них, кажется, только тем, что, не стараясь выставлять свои слова истинными для присутствующих (разве
что мимоходом), стану заботиться, как бы их выставить
такими для самого себя; ибо рассчитываю, любезный
друг, — и смотри, как своекорыстно: если утверждаемое
мною в самом деле справедливо, то хорошо будет в него
поверить; а если для умершего нет ничего, то в последнее время, пред смертью, я по крайней мере своею
скорбью не наведу скуки на присутствующих. Впрочем,
эта моя выдумка не умрет со мною, иначе было бы худо:
нет, она скоро исчезнет. Приготовившись таким образом, Симмий и Кебет, — молвил он, — я приступаю к рассуждению. Вы же, если хотите меня понять, заботьтесь
не о Сократе, а гораздо более об истине. Найдете слова
мои справедливыми — соглашайтесь; не найдете — противоречьте им, сколько можете, чтобы, по ревности
к моему убеждению, я не обманул себя и вас и, как пчела,
не улетел, оставив свое жало.
Итак, начнем. Прежде всего напомните мне, что говорили вы, если я сам не в состоянии буду вспомнить.
Симмий, кажется, не верит — из опасения, что душа, несмотря на свою божественность и превосходство пред
телом, исчезнет первая, как некоторый род гармонии.
А Кебет, помнится, уступил мне, что душа долговременнее тела: только то, говорит, никому неизвестно, не погибнет ли она теперь, может быть износив уже не раз
много тел и оставляя последнее; не это ли именно и называется смертью — погибель души, между тем как тело
непрестанно погибает? Это или что другое должны мы
исследовать, Симмий и Кебет?
Оба согласились, что это.
— Но в прежних наших рассуждениях, — спросил он, —
все ли вы отвергаете или иное отвергаете, иное нет?
B
C
D
E
157
— Да, иное отвергаем, — отвечали они, — а иное нет.
— Например, как вы думаете о нашем мнении, — продолжал он, — что знание есть припоминание? И если
признаете его справедливым, то не необходимо ли вам
допустить, что наша душа где-то существовала еще до своего вхождения в тело?
92
— Что касается до меня, — сказал Кебет, — то я и тогда
чрезвычайно верил этой мысли и теперь держусь ее более, чем всякой другой.
— Да и я так думаю, — промолвил Симмий, — Удивительно было бы, если бы об этом предмете не понравилось какое-нибудь иное мнение.
— Однако ж тебе, фиванский наш гость, наверняка
нравится что-нибудь иное, — возразил Сократ, — когда ты держишься того мнения, что гармония есть вещь
сложная и что душа есть некоторая гармония, происходящая от напряжения телесных элементов; ибо ты,
вероятно, сам не согласишься с собою, когда будешь го-
B
ворить, что гармония возникла прежде существования
тех частей, из которых ей надлежало составиться, или
согласишься?
— Конечно не соглашусь, Сократ, — отвечал он.
— А замечаешь ли, — спросил Сократ, — что тебе надобно утверждать это, если говоришь, что душа существовала до принятия человеческого вида и тела; стало
быть, она была составлена из частей, еще не существовавших? Ведь она уже не походит у тебя на приведенный
пример — гармонию; потому что для гармонии сначала
получают бытие и лира, и струны, и звуки, пока негармонические, а гармония и является после всего этого,
C
и прежде всего исчезает. Итак, каким же образом одно
из твоих согласуется с другим?
— Никак не согласуется, Сократ, — отвечал Симмий.
158
— Однако ж в речи о гармонии, — заметил Сократ, —
всего приличнее быть гармонии.
— Конечно, всего приличнее, — сказал последний.
— А у тебя гармонии не получается. Смотри же, что
ты изберешь: то ли, что учение есть припоминание, или
то, что душа есть гармония?
— Гораздо лучше первое, Сократ, — отвечал он. —
Потому что последнее у меня ничем не доказывается,
а только представляется правдоподобным, оно броско,
потому-то многим и нравится. Между тем я знаю, как
обманчивы бывают рассуждения, в которых доказательства основываются на подобии: не поостерегись от них
кто-нибудь, тотчас обманется — и в геометрии, и во всем
другом. Напротив, рассуждение о припоминании и познании утверждается на основании достоверном; ибо
сказано было, что наша душа и до пришествия в тело существовала, так как ей принадлежит сущее, то есть то,
что выражается названием сущности. Таким образом,
у меня не остается сомнения, что предложенная мысль
принята мною основательно и правильно. Следовательно, я ли сказал бы или кто другой, что душа есть гармония, — этого мнения мне, думаю, принимать не надобно.
— Но как ты думаешь, Симмий? — спросил Сократ. —
Кажется ли тебе, что гармония или какое-нибудь другое
сочетание должно находиться в состоянии, отличном от
состояния частей, входящих в сочетание?
— Не кажется.
— Значит, первая и действует и страдает только так,
как действует и страдает последняя.
— Подтверждаю.
— Поэтому гармонии остается не управлять теми началами, из которых она образуется, а следовать им.
— Согласен.
D
E
93
159
— Значит, гармония никак не может находиться
в движении, издавать звуки, вообще проявляться иначе,
вопреки своим частям.
— Конечно, не может, — отвечал он.
— Но что же? Всякая гармония не настолько ли гармония, насколько бывает настроена?
B
— Я не понимаю этого, — сказал он.
— Если строй выше и более, лишь бы позволял инструмент, то не выше ли и не более ли также? Напротив,
когда строй ниже и менее, то не ниже ли и не менее ли
проявляется последняя?
— Конечно.
— А можно ли сказать это о душе? Можно ли утверждать, чтобы одна душа хотя малейшим образом имела более и в большей степени, нежели другая душа, само это
свойство — быть душой?
C
— Никак нельзя, — отвечал он.
— Хорошо, — продолжал Сократ, — скажи же теперь,
ради Зевса, не говорят ли, что иная душа отличается
умом, добродетелью, благостью, а другая — безумием, порочностью, злом? И не справедливо ли говорят это?
— Конечно, справедливо.
— Итак, если душу называют гармонией, то чем почитают упомянутые — добродетель и зло? Не иною ли
гармонией и дисгармонией? Когда, следовательно, душа
настроена, то бывает благой и в самой своей гармонии
заключает другую гармонию, а когда она не настроена,
то другой гармонии не имеет?
— Не знаю, что сказать на это, — отвечал Симмий. —
Однако человек, следующий такому предположению,
D
очевидно, должен был бы сказать нечто подобное. Впрочем, мы еще прежде согласились, что одна душа не может
быть душой не более и не менее другой души; а это зна-
160
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]