Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Диалоги
.pdf
— Очевидно, Сократ, что душа походит на божествен-
ное, а тело — на смертное.
— Так смотри, Кебет, — продолжал он, — из всего сказанного не вытекает ли следующее: душа весьма подобна
божественному, бессмертному, умопостигаемому, однородному, неразрушаемому, всегда тождественному, существующему всегда одинаковым образом; а тело весьма подобно человеческому, смертному, неумопостигаемому,
многообразному, разрушаемому, никогда не существующему одинаковым образом. Можем ли сказать что-нибудь
иное, кроме этого, любезный Кебет, и доказать, что это
не так?
— Можем.
— Что ж? Если это так, то телу не надлежит ли скоро
разрушиться, а душе или оставаться вовсе неразрушимой, или быть к тому близкой?
— Как не надлежит?
— Ты, конечно, замечаешь, — продолжал Сократ, —
что по смерти человека тело, сторона его видимая,
на виду лежащая и называемая мертвой, — та сторона, которой надобно разрушиться, распасться и рассыпаться,
подвергается всему этому не вдруг, а сохраняется довольно долгое время, особенно когда человек умер в цвете
лет, с телом еще необезображенным. Да и одряхлевшее,
но набальзамированное тело, как бальзамируются тела
у египтян, удерживает свою целостность почти неопределенное время — почти всегда. Впрочем, пусть иные
части его и сгнивают, зато кости, жилы и прочие, подобные этим члены, можно сказать, бессмертны. Или нет?
— Да.
— Ну а душа, это существо безвидное, по своему отшествию в другое, столь же доблестное, чистое и безвидное место, просто сказать в преисподнюю, к добро-
B
C
D
141
му и мудрому богу, куда, если угодно ему, сейчас должно
идти и моей, — так эта-то душа, имеющая такие качества
и одаренная такими свойствами, по разлучении с телом
неужели вдруг, как утверждает толпа, развеется и исчезнет? Далеко не так, любезные мои Симмий и Кебет,
E
а скорее вот что: если душа отрешается чистой и не увлекает за собой ничего телесного, поскольку в жизни
не имела произвольного общения с телом, но избегала
его и сосредоточивалась в самой себе, постоянно размышляя об этом (что и значит истинно философствовать) — размышляя, каким бы образом в самом деле легче
умереть, — или не это называется размышлять о смерти?
81
— Именно это.
— То с подобными свойствами не отойдет ли она
в подобное себе безвидное место, где, находясь, будет
наслаждаться блаженством как чуждая и заблуждений,
и безумия, и страха, и неистовой любви, и других человеческих зол и всю последующую свою жизнь, согласно
с тем, что рассказывают о посвященных, станет действительно проводить с богами? Так ли скажем, Кебет, или
иначе?
— Так, клянусь Зевсом, — отвечал Кебет.
— Напротив, если душа, думаю я, отрешается грязной
и неочищенной от тела, поскольку находилась во всег-
B
дашнем общении с ним, служила ему, любила его, была
очаровываема желаниями и страстями, так что ничего
не почитала истинным, кроме телообразного, что можно осязать, видеть, пить, есть и прилагать к делам любовным, а темного для глаз и безвидного, мыслимого
и одобряемого философией обыкновенно не терпела,
C
боялась и убегала, — такая душа, как ты думаешь, без примеси ли, одна ли, сама ли по себе оставит тело?
— Отнюдь нет, — отвечал он.
142
— Видимо, она будет переложена телообразными
свойствами, внедренными в нее жизнью и общением
тела, которое пользовалось всегдашним ее вниманием
и великой заботливостью?
— Конечно.
— Должна же быть она весома, тяжела, земнородна
и зрима, друг мой; а с такими свойствами тяготеет и влечется опять к видимому, боясь мира безвидного и преисподней и блуждая, как говорят, около склепов и гробниц, где в самом деле видали телообразные явления душ,
какими действительно представляются образы тех, кто
отрешился, будучи нечистым, удержав в себе видимое, —
вследствие чего и зрим.
— Вероятно, Сократ.
— Конечно вероятно, Кебет; и это — души людей не
добрых, а худых, принужденные блуждать около таких
мест в наказание за прежнее дурное свое поведение.
И блуждают они дотоле, пока сопровождаемые желанием своего прошлого спутника тела не облекутся в новую
плоть. А облекаются они, должно быть, в такие виды,
к каким пристрастны были в жизни.
— Какие же разумеешь ты, Сократ?
— Например, души, пристрастившиеся к обжорству,
похотливости, бражничеству и не остерегавшиеся этого, вероятно, облекаются в породу ослов и других подобных животных. Или ты не думаешь так?
— Дело очень вероятное.
— А души, предпочитавшие несправедливость, властолюбие и хищничество, — в породу волков, ястребов
и коршунов. Или они переселяются во что-то иное?
— Пожалуй что в это, — отвечал Кебет.
— Так неясно ли, куда переходят и прочие, смотря
по сходству забот каждой?
D
E
82
143
— Конечно, как не ясно! — сказал он.
— Не гораздо ли уже счастливее их и не лучше ли полу-
чают место упражнявшиеся в народной и политической
B
добродетели, которую называют рассудительностью
и справедливостью, зависящей от права и усердия, хотя
еще не от философии и разума?
— Чем же они счастливее?
— Тем, что им свойственно снова войти в породу общежительную и кроткую, например в пчелу, осу, муравья
или даже опять в поколение людей, и стать людьми порядочными.
— Вероятно.
— Но вступить в общество богов нельзя никому, кроме любознательного, то есть кроме человека, любящего
мудрость и отходящего совершено чистым. А для этого,
C
любезные мои Симмий и Кебет, истинные философы
воздерживаются от всех телесных желаний, не поддаются им и крепятся, не страшась ни домашнего расстройства, ни скудости, как страшатся многие и именно корыстолюбивые люди, не боясь ни бесславия, ни укора
в неизвестности, как боятся властолюбцы и честолюбцы. Повторяю: они воздерживаются от этого.
— Да и неприлично было бы им иное, Сократ! — воскликнул Кебет.
— Клянусь Зевсом, неприлично, — продолжал Сократ. — Потому-то, Кебет, все сколько-нибудь заботящиеся
D
о своей душе и не холящие тела расстаются с подобными
людьми, не идут по одной с ними дороге, так как эти люди
сами не знают, куда лежит их путь. Веря, что не должно
противодействовать философии и избегать предлагаемого ею освобождения и очищения, они следуют за философией и направляются туда, куда она ведет их.
— Как это, Сократ?
144
— Я объяснюсь, — отвечал он. — Пытливые умом понимают, что философия, находя их душу заключенной
в теле и как будто бы связанной, принужденной смотреть
на существующее не через самое себя, а сквозь тело, как
сквозь решетку темницы, и вращаться во всяком невежестве и видящей, что эта темница укрепляется желаниями, располагающими узника еще теснее связать самого
себя, — пытливые, говорю я, понимают, что философия,
находя их душу в таком состоянии, понемногу утешает
ее и старается доставить ей свободу, показывая, что наблюдение и посредством глаз, и посредством ушей, и посредством других чувств крайне обманчиво, что надобно
отходить от таких восприятий, как скоро они перестают
быть нужны, надобно собираться и сосредоточиваться
в себе и не верить ничему, кроме того, что сама душа
мыслит о самом по себе сущем, наблюдаемое же посредством иного и существующее в ином не признавать
за истину. И это иное есть чувственное и видимое; а то,
что созерцает душа сама по себе, называется мыслимым и безвидным. Душа истинного философа, видя, что
не должно противодействовать этому освобождению,
удерживает себя, сколько можно, от удовольствий и желаний, от скорби и страха, — в той мысли, что человек,
сильно будоражимый либо удовольствием, либо страхом,
либо скорбью, либо желаниями, подвергается через них
воздействию не только тому злу, о котором думает — например, болезни или обнищанию, производимому страстями, — но злу самому великому и крайнему, о котором
даже не подозревает.
— Какому же это, Сократ? — спросил Кебет.
— Вот какому: сильно радуясь или скорбя о чем-то,
душа всякого человека вместе с тем полагает то, что
вызывает ее состояние яснейшим и несомненно истин-
E
83
B
C
145
ным, хотя это не таково. А предмет ее радости или скорби большей частью видимый или нет?
— Конечно, видимый.
D
— Следовательно, в этом состоянии душа бывает пол-
ностью связана телом.
— Каким же образом?
— Таким, что у всякого удовольствия и у всякой скорби
как будто есть гвоздь, которым они пригвождают и прикрепляют душу к телу и делают ее теловидной, благодаря
которому душа представляет себе истинным только то,
о чем свидетельствует ей тело. По сочувствию же с телом
она должна уже разделять и его радости, значит, сойтись
с ним в обычае и пище и явиться в преисподней отнюдь
не чистой, но непременно полной телесности, а потому
вскоре снова упасть в иное тело и пустить ростки, будто
E
из семени, лишаясь права на жизнь божественную, чистую и однородную.
— Твои слова, Сократ, весьма справедливы, — сказал
Кебет.
— Так вот причина, Кебет, по которой люди истинно любознательные отличаются скромностью и мужеством, а не та, которую представляет себе народ. Или
ты думаешь иначе?
84
— Отнюдь нет.
— Так и есть; душа философа, конечно, рассудит и не
придет к мысли, что дело философии — даровать ей свободу, сама же она, освобожденная философией, должна
предаваться удовольствиям и скорбям и, снова связывая
себя, делать собственную работу безуспешной, подобно
Пенелопе, принимавшейся распускать все сотканное
ею. Нет, успокоив эти чувства, избрав руководителем
рассудок, постоянно занимаясь созерцанием истинного,
божественного, превышающего мнение и в этом находя
146
свою пищу, она уверена, что именно так должно жить,
пока живется, а после смерти перейти к родственному
и подобному себе и избавиться от человеческих зол. Кто
питается этой пищей, тому не удивительно ли бояться,
Симмий и Кебет, что душа его, приготовившаяся подобным образом, по отрешении от тела расторгается, развеется ветром, исчезнет и не будет продолжать нигде
никакого существования?
После этих рассуждений Сократа настало долгое
молчание. И сам он, как было заметно, и многие из нас
размышляли о сказанном. Между тем Кебет и Симмий
о чем-то немного между собой поговорили, и Сократ,
взглянув на них, спросил:
— Что? Каковы, на ваш взгляд, наши рассуждения?
Видимо, неудовлетворительны? В них и в самом деле
нашлось бы еще много сомнительного и вызывающего
возражения, если кто-либо вздумал бы рассмотреть их
надлежащим образом. Итак, если вы рассуждаете о чемлибо другом — не говорю ни слова; если же имеете недоумения, относящиеся к нашему предмету, не поленитесь высказать их и разобрать насколько возможно
лучше и меня примите в свою беседу, коль скоро вместе
со мною надеетесь добиться больших успехов.
— Да, Сократ, скажу тебе правду, — отвечал Симмий. —
Оба мы волнуемы смущением и давно уже побуждаем и заставляем друг друга спросить тебя, чтобы узнать твой ответ; но удерживаемся, боясь наскучить и причинить тебе
досаду в настоящей ситуации.
Услышав это, Сократ слегка улыбнулся и сказал:
— Ах, Симмий, Симмий! Других людей, конечно,
трудно было бы мне убедить, что нынешний случай я не
считаю бедой, даже если мои аргументы слабы для вас
и вы боитесь, что теперь я брюзгливее, чем в прежней
B
C
D
E
147
своей жизни. Вам, конечно, кажется, что в деле предсказания я хуже лебедей, которые поют всю жизнь, а по-
85
чувствовав приближение смерти, поют дольше и чаще —
от радости, что отходят к богу, которому служат. Боясь
собственной смерти, люди лгут и на лебедей, когда утверждают, что их пение есть выражение предсмертной
скорби, — лгут, не рассудив, что ни одна птица не поет,
когда желает пищи, страдает от холода или пребывает
стесняемой иной скорбью. Да и соловей, и ласточка,
и удод, пением которых, говорят, выражается плач, мне
кажется, поют не от скорби, как и лебеди, которые, будучи птицами Аполлона, имеют, думаю, дар предчувствия
и поют в тот день гораздо более, нежели во время всей
своей жизни, — от радости предчувствия благ преиспод-
B
ней. Я считаю и себя сослуживцем лебедей и жрецом
того же бога и думаю, что получил от своего владыки дар
предсказания не хуже, чем они, а потому и не малодушнее их расстаюсь с жизнью. Итак, вы можете рассуждать
и спрашивать меня о чем угодно, пока не придут одиннадцать афинских судей.
— Ты говоришь прекрасно, — промолвил Симмий. —
Я открою тебе свое недоумение, скажет и он [Кебет],
в чем не согласен с твоими мыслями. Касательно пред-
C
мета настоящей нашей речи, Сократ, мне представляется, может быть, то же, что и тебе, а именно: иметь
в этой жизни ясное знание об этом предмете или невозможно, или очень трудно; однако же не исследовать относящихся к нему мыслей всевозможными способами
и отказываться от изысканий прежде, нежели внимание
будет совершенно утомлено, свойственно человеку лишь
весьма слабому. В этом отношении надобно, несомненно, достичь чего-нибудь одного: либо узнать и открыть,
как обстоит дело, либо, когда это невозможно, принять
148
самое лучшее и неопровержимое человеческое учение
и на нем, будто на доске, попытаться переплыть жизнь,
если уж не удастся переплыть ее, будучи в безопасности
и уверенности, на твердейшем судне, то есть на некоем
слове Божием. Итак, я не постыжусь теперь вопрошать
тебя, поскольку ты сам говоришь об этом, и не буду винить себя впоследствии, что не высказал своего. Да, Сократ, рассуждая о твоих словах и сам с собой, и вместе
с Кебетом, я нахожу их не очень удовлетворительными.
— Может быть, и справедливо, друг мой, — молвил Со-
крат. — Но скажи мне, почему они неудовлетворительны?
— Потому, — продолжал он, — что это самое основание можно приложить и к гармонии, и к лире, и к струнам; а именно что гармония настроенной лиры есть
нечто невидимое и бестелесное, нечто прекрасное и божественное, а сама лира и струны суть тела, предметы теловидные, сложные, земляные и сродные смерти. Итак,
если бы некто разбил лиру или перерезал либо изорвал
струны, то стал бы другой человек доказывать, как ты,
что та гармония не уничтожилась, но непременно существует? Ведь никак невозможно, чтобы лира с изорванными струнами и смертовидные струны еще существовали, а гармония, однородная с божественным и подобная
бессмертному, погибла прежде смертного? Что, если
бы кто-либо сказал, что гармония должна продолжать
свое бытие, что прежде должны сгнить дерево и струны,
нежели испытает что-нибудь гармония? Ты, Сократ, думаю, и сам знаешь, что мы большей частью именно так
и рассматриваем душу. Тело наше как будто бы натянуто
и держится теплотой и холодом, сухостью и влажностью
и так далее; а душа наша есть смешение и гармония этих
начал, зависящая от хорошего и мерного соединения их
между собой. Если же душа есть гармония, то ясно, что
D
E
86
B
C
149
с непомерным ослаблением нашего тела или с его напряжением от болезней и прочих зол она, несмотря на свою
божественность, должна уничтожиться, подобно тому
как уничтожаются и другие гармонии — например в звуках и во всех произведениях художников, — между тем
как остатки каждого тела могут сохраняться долгое время, пока не сгорят или не сгниют. Теперь смотри, что
сказать нам в ответ, если кто-нибудь захочет утверждать,
что душа, будучи смешением телесных начал, во время
так называемой смерти уничтожится первая?
Тут Сократ, почти по всегдашнему своему обыкновению, пристально посмотрел на нас и, улыбнувшись,
сказал:
— Симмий и в самом деле говорит справедливо; так
отвечайте ему, кто из вас способнее меня. Ведь он, кажется, сильно задел мое доказательство. Впрочем, прежде нужно, думаю, знать, в чем еще Кебет обвиняет его,
чтобы, воспользовавшись этим временем, порассуждать,
E
что сказать нам, а потом, выслушав его, или уступить
им, если их мысли хорошо настроены, или уж защищать
свое рассуждение, если нет. Итак, говори-ка, Кебет, —
продолжал он, — что в моей речи беспокоит тебя и заставляет сомневаться?
— Готов говорить, — отвечал Кебет. — Мне кажется,
она доселе стоит у нас на одном месте и подвергается
тому самому осуждению, о котором сказано было прежде. Что наша душа существовала до своего вступления
в настоящий вид — этому я не противоречу и не говорю,
87
будто этот предмет не очень ловко и, не во гнев будет
молвлено, недостаточно доказан; а что она и после нашей смерти где-нибудь существует — в том я не слишком
убежден, хотя и не соглашаюсь с возражением Симмия,
будто душа не сильнее и не долговечнее тела, потому что,
150
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]