Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Диалоги
.pdf
чит, что одна гармония не выше и не более или не ниже
и не менее другой. Не так ли?
— Конечно, так.
— Гармония же, которая не ниже и не выше другой,
должна быть и настроена равным образом не выше и не
ниже. Правда ли?
— Правда.
— Но, настроенная не выше и не ниже, может ли она
заключать в себе гармонии в большей или меньшей степени? Или заключает ее столько же?
— Столько же.
— Итак, если одна душа не более и не менее другой
души обладает этим свойством — быть душой, — то одна
настроена не более и не менее другой?
— Так.
— Находясь же в таком состоянии, одна не может
иметь более дисгармонии либо гармонии, нежели другая?
— Конечно, не может.
— И далее: находясь в таком состоянии, одна из них
будет ли более причастна злу либо добродетели, чем другая, если зло есть дисгармония, а добродетель — гармония?
— Никак не более.
— Так вот, без сомнения, верное заключение, Симмий, — что никакая душа не причастна злу, коль скоро
душа есть гармония; потому что гармония, оставаясь совершенно этим самым — гармонией, не может вмещать
в себе дисгармонии.
— Конечно, не может.
— Значит, и душа, оставаясь душой во всем, не вмещает в себя зла.
— Как же иначе, судя по тому, что сказано выше?
E
94
161
— Да, из нашего рассуждения следует, что души всех
живых существ равно добры, если все они именно это
самое — души.
— Мне кажется так, Сократ, — сказал он.
— А хорошо ли, думаешь, утверждать подобное мнение, — спросил Сократ, — и дошло бы наше рассуждение
до такого заключения, если бы предположение, что душа
B
есть гармония, было справедливо?
— Никак не дошло бы, — отвечал он.
— Но что? — продолжал Сократ. — Из всего находящегося в человеке называешь ли ты господствующим чтонибудь, кроме души, особенно когда она благоразумна?
— Не называю.
— А душа, господствуя, потакает ли пожеланиям тела
или противится им? Разумею вот что. Когда, например,
мучит зной и жажда, душа иногда влечет к противному —
не пить; а когда томит голод, она побуждает к противному — не есть. Видим множество и других примеров, как
она противится телу. Или нет?
— Конечно, видим.
C
— Однако ж не согласились ли мы прежде, что если
душа есть гармония, то она не может разногласить с теми
составными частями, которые сообщают ей напряженность, ослабление, движение и все свойственное им самим, и что она должна не управлять, а управляться ими?
— Согласились, — отвечал он, — как не согласиться?
— Что же? А теперь она делает, по-видимому, противоположное, то есть управляет всем тем, из чего, говорят,
составлена; теперь она противостоит почти всему в те-
D
чение всей жизни и господствует всячески, иногда при
помощи строгого обуздания и посредством наказаний,
например в гимнастических упражнениях, либо во врачебных средствах, иногда — кроткими внушениями, гро-
162
зя желаниям, гневу и трусости и вразумляя их так, будто
разговаривает с чем-нибудь другим, кроме себя, подобно
Гомеру, который говорит об Одиссее:
В грудь он ударил себя и сказал раздраженному сердцу:
Сердце, смирись; ты гнуснейшее вытерпеть силу
имело…
Думаешь ли, что Гомер сложил эти стихи, почитая
душу гармонией, управляемой желаниями тела? Не мыслил ли он, напротив, что душа управляет и владычествует ими и что она есть нечто гораздо божественнее гармонии?
— Да, клянусь Зевсом, Сократ, мне кажется так.
— Итак, вовсе не хорошо нам, почтеннейший, называть душу гармонией; иначе мы, по всей вероятности, не сойдемся ни с Гомером, божественным поэтом,
ни сами с собою.
— Правда, — сказал он.
— Хорошо, — продолжал Сократ, — с фиванской Гармонией у нас, кажется, дело сладилось; теперь что делать
с Кадмом
1
, Кебет? Как и каким словом умилостивить его?
— Думаю, ты найдешь как, — отвечал Кебет. — Настоящее твое рассуждение против гармонии было очень сильным; я не ожидал этого, ибо, когда Симми высказал свое,
мне казалось очень удивительным, если бы кто вздумал
опровергать его. Поэтому я весьма изумился, когда он
не мог выдержать и первого натиска твоей речи. Стало
быть, нет ничего странного, что и Кадмово слово подвергнется той же участи.
E
95
B
1
Кадм и Гармония — герои греческих мифов, муж и жена. Кадм,
легендарный основатель Фив, убил священного змея. После чего
боги превратили его с супругой в змей.
163
— Не превозноси меня, добрый человек, — сказал
Сократ, — чтобы какая-нибудь зависть не унизила того
рассуждения, которое сейчас будет предложено. Лучше
припишем это попечению божию, а сами мужественно
обратимся к предмету и посмотрим, дело ли ты говоришь. Сущность твоего вопроса состоит следующем:
ты почитаешь нужным доказать, что наша душа непричастна гибели и бессмертна и что философ, приближаю-
C
щийся к смерти, надеясь за гробом вступить в состояние
гораздо лучшее, чем состояние людей, живших иначе,
питается надеждой не безрассудной, не нелепой. Доказательство же, что душа есть нечто сильное и богоподобное, что она существовала прежде, нежели мы стали
людьми, не мешает, говоришь, отвергать ее бессмертие.
Позволительно, правда, приписывать ей долговечность,
а именно что она и до земной жизни имела бытие неопределенно продолжительное, многое знала и делала;
но отсюда еще не проистекает мысль о ее бессмертии,
ибо само происхождение ее в человеческое тело, по-
D
добно зародышу болезни, могло быть началом ее гибели. И вот она проводит настоящую свою жизнь скорбно, а в минуту так называемой смерти и окончательно
исчезает. По отношению к нашему страху, ты думаешь,
все равно, однажды ли душа входит в тело или много раз;
ибо кто не знает и не может доказать ее бессмертие, тот,
если только не безрассуден, должен постоянно находиться в опасении. Вот почти буквально твои слова, Кебет.
Я нарочно несколько раз повторил их, чтобы ничего
E
не ускользнуло от нас, если бы ты хотел прибавить к ним
или отнять от них что-нибудь.
— Но в настоящем случае, — добавил Кебет, — мне нечего ни отнять от них, ни прибавить к ним: тут все, что
я говорю.
164
После этого Сократ долго молчал, размышляя сам
с собою, и потом продолжал:
— Ты не безделицы требуешь, Кебет; ведь надобно
вообще рассмотреть причину рождения и разрушения.
Хочешь ли, я расскажу, что случилось со мною самим?
И если в моих словах иное покажется тебе полезным для
подтверждения собственной твоей мысли, то воспользуйся этим.
— Разумеется, весьма охотно, — сказал Кебет.
— Слушай же, что буду говорить. Будучи еще молодым,
я удивительно как жаден был до той мудрости, которую
называют историей природы: мне представлялось делом
блистательным знать причину всякой вещи, отчего каждая рождается, отчего погибает и почему существует. Часто волновался я недоумением, исследуя, во-первых, то,
в самом ли деле иные справедливо утверждают, что, когда холодное и теплое предаются некоторому гниению,
тогда возникают животные, и чем мы мыслим — кровью
ли, воздухом, огнем, или же мозг дает нам чувства и слуха, и зрения, и обоняния, из которых происходят память
и мнение, а из памяти и мнения, доведенного до постоянства, рождается знание?
Замечая опять, что все это подлежит разрушению,
и видя изменчивость неба и земли, наконец я показался
сам себе совершенно неспособным к подобным изысканиям. А вот тебе достаточный признак: прежде я кое-что
ясно-таки знал, как и мне самому казалось, и другим; а
после, благодаря своим исследованиям дошел до такой
слепоты, что даже разучился знать вещи, дотоле мне известные. Не говоря о множестве их, укажу только на одну:
отчего человек растет? Перед тем временем я считал
очевидным, что это бывает от пищи и питья. Когда через пищу плоть прибавляется к плоти, кости к костям
96
B
C
D
165
и таким же образом все прочее, что с чем сродно, тогда
небольшая величина становится уже большей, а следовательно, из малорослого человека возникает высокий.
Так думал я прежде, и — как тебе кажется — не ладно ли?
— Мне кажется, ладно, — отвечал.
— Смотри-ка и на это еще. По моему мнению, достаточно правильным казалось мне, что когда высокий человек станет возле маленького, тогда бывает выше его
на целую голову, равно как и конь будет выше коня. Ведь
очевидно, что десять больше восьми, ибо прибавилось
два, и два локтя более одного, потому что превышают
E
его на половину.
— А теперь, — спросил Кебет, — как же ты думаешь
об этом?
— Теперь, клянусь Зевсом, я далек от мысли, что причины этих вещей мне известны; теперь я не могу даже понять, каким образом бывает, что когда некто приложил
единицу к единице, то или единица, к которой приложено, превратилась в два, или приложенная и та, к которой приложено, через приложение одной к другой стали
97
двумя. Для меня удивительно вот что: доколе каждая из
единиц существовала отдельно — каждая была единицей,
тогда они не были двумя; а когда сблизились между собой, то их сближение вдруг стало причиной к тому, чтобы они стали двумя. Не понимаю также и того, каким
образом если некто рассек одно, то самое рассечение послужило причиной бытия двух. Ведь причина двух здесь
B
противоположна причине двух там: там стало два от взаимного сближения и сложения одного с другим, а здесь
произошло два от удаления и разделения одного от другого. Равным образом я не могу быть уверен и в том, известно ли мне, откуда единица. Одним словом, не могу
понять вообще, как что-нибудь этим путем рождается,
166
исчезает или существует. Сам я напрасно ищу другого,
а указанный мне не нравится.
Между тем однажды мне кто-то сказал, будто он читал, говорит, в книге Анаксагоровой, что распорядитель
и причина всего есть ум. Тогда я рад был этой причине;
я думал: Хорошо, что причина всего есть ум. Если это
справедливо, думал я, то ум, распоряжаясь всем, указывает место каждой вещи — там, где быть ей всего лучше.
Поэтому кто захотел бы искать причину всякого предмета, то, как он возникает, уничтожается либо существует,
тот должен бы вывести ее из того, как ему лучше существовать, страдать или действовать. На этом-то основании человеку надлежало бы уже и от самого себя, и от
прочих предметов требовать только превосходнейшего
и наилучшего, хотя тот же самый человек по необходимости знал бы и худшее, потому что знание того и другого есть одно и то же. Размышляя об этом весело, я думал, что касательно причины вещей в Анаксагоре нашел
учителя по душе себе, что он сперва скажет мне о земле,
плоска ли она, или, сказав это, откроет причину и необходимость, действительно ли он излагает самое лучшее мнение и точно ли земле всего лучше быть такою, —
откроет также, в средине ли она находится, и объяснит,
почему ей лучше быть в средине. Если он объявит мне
это, думал я, то решусь не желать другой, инородной
причины. Было у меня намерение узнать от него таким
же образом и о Солнце, и о Луне, и о прочих звездах все,
что касается их относительной скорости, поворотов
и других свойств, то есть какое бы действие или страдание для всякого из этих предметов могло быть самым
лучшим. Утверждая, что все устроено умом, он, конечно,
думал я, не станет искать для этих вещей иной причины,
кроме той, что быть им в таком состоянии, в каком они
C
D
E
98
167
находятся, всего лучше. Нашедши же причину предметов, взятых вообще и порознь, он покажет, как мне каза-
B
лось, и самое лучшее для каждого из них, и общее благо
для всех их вместе. И я не хотел дешево отдать своих надежд, но с жаром ухватился за книги, намереваясь прочитать их как можно скорее, чтобы как можно скорее узнать, что всего лучше, а что — хуже.
Но столь удивительные надежды, друг мой, не долго оставались при мне. Продолжая читать, я вижу, что
умом этот человек нисколько не пользуется и порядка
вещей не изъясняет никакими причинами; напротив,
в основании всего полагает воздух, эфир, воду и много
C
других странностей. Он точно так поступает, думаю я,
как если бы кто, положив, что Сократ все, что ни делает, делает умом, начал потом приводить причины каждого моего дела и сказал, например, будто я потому теперь сижу здесь, что мое тело состоит из костей и жил,
что кости тверды и отделены одна от другой суставами,
а жилы имеют способность растягиваться и ослабляться
и лежат около костей вместе с плотью и кожей, которая
все обхватывает; а так как кости могут быть поднимаемы в их суставах, то растягивающиеся и ослабляющиеся жилы дают мне возможность сгибать члены, — и вот,
согнувшись, я и сижу здесь. Пожалуй, и теперешний
разговор наш он произвел бы из подобных причин, например из голоса, воздуха, слуха и из множества других
того же рода, не обратив внимания на причины истинные, а именно на то, что афиняне сочли за лучшее осу-
E
дить меня, и на то, что я почел за лучшее сидеть здесь и,
следуя справедливости, терпеливо подвергнуться казни,
99
которой они требуют. Ведь клянусь собакой, что и жилы
мои, и кости, увлекаясь мнением лучшего, давно бы,
думаю, были где-нибудь в Мегаре или Беотии, если бы,
168
вместо того чтобы бежать и скрыться, я не счел делом
более справедливым и честным принять от города назначенную мне казнь.
Приводить подобные причины вовсе не годится. Конечно, кто сказал бы, что без таких вещей, как кости,
жилы и другие мои принадлежности, я не мог бы делать,
что мне угодно, тот сказал бы правду; но говорить, будто все свои дела я делаю умом, потому что у меня есть
жилы и кости, а не потому, что избираю самое лучшее,
было бы совершенно глупо. Это значило бы не уметь
отличить, что одно дело — причина, другое же — то, без
чего причина не могла бы быть причиной. И мне кажется, мысля, будто ощупью впотьмах употребляют вовсе
не те имена для названия действительных причин. Поэтому один окружает землю круговоротом, посредством
которого небо предписывает ей стоять неподвижно;
другой подпирает ее, как широкую квашню, воздухом;
а силы, благодаря которой все, что где-либо находится,
поставлено самым лучшим образом, — такой силы никто
и не ищет, и не приписывает ей божественного могущества. Люди предпочли выдумать Атланта, который был
бы могущественнее и бессмертнее той силы и все связывал бы наилучшим образом, а истинное благо и союз,
действительно все связующий и сохраняющий, сочли неважными. Итак, мне надо было бы поступить к кому-нибудь в ученики, чтобы узнать эту причину. Но, не владея
ею и не имея возможности открыть ее сам или перенять
у другого, хочешь ли, Кебет, я покажу тебе другую применяемую мной попытку?
— Очень хочу, — отвечал он.
— После этого мне показалось, — продолжал Сократ, —
что, утомившись в исследовании истины, я должен остеречься, как бы не претерпеть такого же несчастья, како-
B
C
D
169
му подвергаются люди при разглядывании и наблюдении
солнечного затмения. Ведь иные, глядя на Солнце, а не
на подобие его в воде или в чем другом, портят зрение.
Подумав об этом, я испугался, не ослепнуть бы и мне
E
душой, созерцая эти предметы очами и решаясь касаться их каждым своим чувством. Поэтому я вздумал прибегнуть к мышлению и в нем наблюдать истину сущего.
Впрочем, моя мысль, может быть, не вовсе соответствует тому, чему она уподобляется: ведь я не согласен, что
человек, созерцая сущее в мышлении, созерцает его образнее, чем созерцающий на самом деле. Итак, я поспе-
100
шил обратиться к своему собственному способу, то есть,
предполагая всякий раз известное основание, которое
находил самым твердым, я принимал за истину все, что
казалось согласно с ним — причина ли то была или иное
что-нибудь, — и отвергал как неправильное то, что с ним
не согласовалось. Хочется высказать тебе это яснее; думаю, ты не понимаешь меня.
— Да, не очень, клянусь Зевсом, — отвечал Кебет.
— Впрочем, я говорю не новое, — продолжал Со-
крат, — но то же самое, о чем не переставал говорить
B
всегда — и в других случаях, и в нынешней беседе. Мне
предстоит показать вид исследованной мной причины;
для этого я снова иду к тому, о чем уже было много толковано, и начинаю с положения, что есть нечто само в себе
прекрасное, доброе, великое и иное прочее. Если в этом
ты уступишь мне и согласишься со мною, то отсюда надеюсь показать тебе и причину мою, и вывести заключение о бессмертии души.
C
— Будь уверен в моем согласии и не медли со своими
заключениями, — отвечал Кебет.
— Смотри же, что выйдет далее, — сказал Сократ, —
так ли покажется и тебе, как мне? Мне кажется, что
170
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]