Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Диалоги
.pdf
мость соединения, а не дает его действительно. Помимо
диалектики понятий нужно было найти действительное
начало, посредствующее между двумя мирами и объединяющее их на деле.
Жизнь души не исчерпывается противоборством между идеально-теоретическими стремлениями, поднимающими ее в умопостигаемую область чистых форм, и материально-практическими влечениями, погружающими
ее в темный поток обманчивого бывания. Есть в человеке
факт и фактор, который не может быть сведен ни к одному материальному, ни к одному духовному началу, а в нераздельности заключает и то и другое. Всякий, испытавший собственно-человеческий пафос личной любви,
знает, что его нельзя приурочить по существу ни к духовным, ни к плотским потребностям — ибо и те и другие могут удовлетворяться и помимо этой любви, и что здесь мы
имеем дело с чем-то особым, самостоятельным и серединным, относящимся именно не к той или другой стороне
нашей природы, а к ее целости или полноте.
Факт такого значения и объема не может быть обойден философией, пытающеюся дать окончательный отчет в смысле всего существующего. Но та философия
отрицательного дуалистического идеализма, которая
создалась у Платона как естественная реакция его высшей природы на аномалию Сократовой смерти, не имела
в себе места именно для всемирной силы любви. A priori
Платон с своей точки зрения, безусловно противополагающей идеальное реальному, духовное плотскому, никак
не мог бы прийти к признанию и высокой оценке эротического состояния. И если мы находим такую оценку
и первую, доселе не превзойденную, философию любви
в двух произведениях Платона, представляющих вершину
его творчества, то необходимо принять (и без того вполне
41
вероятное) предположение, что его учение о любви было
следствием живого личного опыта, о котором — кроме одного, сохраненного преданием имени, — мы не имеем никаких биографических данных, но который достаточно
засвидетельствован самими этими произведениями.
Платонов Эрос — это слово принято сохранять во избежание смешения с филия Эмпедокла и с христианской агапэ — есть переход, посредство и связь между двумя мирами,
он совмещает в себе идеальную природу с чувственной. Как
конкретное произведение избытка вечно-сущего и материальной скудости или недостатка, стремящегося к восполнению, он есть начало деятельное и страдательное вместе,
нуждающееся в совершенной форме и ищущее ее, способное принимать ее и сообщать другому. Эрос не бог, но нечто божественное, посредине между вечной и смертной
природой, могучий демон, связывающий небо и землю.
После того как в новейшей философии за безусловное начало всего принимались такие абстракции, как
самомышление (Гегель) и самоволя (Шопенгауэр), мы уже
не имеем права свысока относиться к сравнительно-умеренному гипостазированию любви у Платона. Но главное здесь не в полумифологическом описании характера
и происхождения Эроса, а в определении его настоящего
дела или призвания в мире. Дело Эроса в низшем его явлении есть рождение тел, чем увековечивается смертная
природа растений и животных по родам их. Высшее явление Эроса в душах добродетельных и истинно-философских также побуждает их к рождению, но не в смертном бывании, а в бессмертной красоте. Это требование,
чтобы любовь рождала в красоте, логически вытекает из
принципа и прямо высказывается Платоном, но в чем,
собственно, состоит такое духовное рождение, мы у него
не находим. Он начинает говорить о том, что высо-
42
кие умы ведутся Эросом к созерцанию истинно-сущего
и т. д. Но, во-первых, созерцание не есть рождение, а вовторых, созерцать истинно-сущее есть собственное дело
ума, не нуждающееся в Эросе, как и сам Платон, говоря
в Федоне, а потом в Государстве об умственном созерцании, вовсе не упоминает о пафосе любви.
Очевидно, в понятии духовного рождения, аналогичного
рождению физическому, Платон дошел до предела античного миросозерцания и, несмотря на свою гениальность,
не был в силах перейти этот предел. Он отступил перед
высшей задачей бытия, и Эрос на деле остался для него
не рождающим в красоте, как требует его собственное
определение, а только созерцающим красоту истинно-сущего и желающим, но бессильным воплотить ее. Произошло безмолвное крушение личного духа в Платоне, но всетаки пережитая и передуманная сила любви не осталась
для него совершенно бесплодной. Благодаря ей он уже
не мог вернуться к тому отрешенному идеализму, который
равнодушен к жизни и миру. Почувствованная любовь уже
сама по себе снимает, по крайней мере субъективно, безусловную грань между двумя мирами. И для Платона после
его эротической эпохи, увековеченной в Федре и Пирше-
стве, начинается период практического идеализма.
XI
Действительность вообще и ближайшим образом человеческое общество становится для Платона предметом
не отрицания и удаления, а живого интереса. Анома-
43
лии существующего, несоответствия действительности
идеальным требованиям сознаются по-прежнему, но отношение философа к этому противоречию изменяется.
Он хочет практически противодействовать злу, исправ-
лять мирские неправды, помогать мирским бедствиям.
И так как противодействие злу, — в смысле глубокого,
коренного исправления неправды и помощи в бедствиях чрез перерождение самого человека, — оказалось для
него непосильным, то он берет дело с более доступной,
внешней стороны — в смысле преобразования общественных отношений. И он так решительно обращается к этой
задаче, что не только излагает в своих книгах (позднейших) о Государстве обстоятельный план нормального общежития, но и стремится осуществить его практически.
Но отказ философа от высшей идеи духовного перерождения не остался для него безнаказанным. Несмотря на глубину, смелость и возвышенность многих частных мыслей, общий идеал социального строя у Платона
поражает своим поверхностным и низменным характером. Вместо исправления основных аномалий древней
жизни мы видим их философское узаконение. В Поли-
тии Платона увековечены: всевластие государства над
человеком, рабство, разделение между греками и варварами и война между ними — в качестве нормального
состояния. Вместо сближения действительности с безусловным идеалом практический идеализм Платона
представляет в сущности лишь идеализацию известных
весьма условных сторон и явлений наличной жизни.
Намеренно удаляясь от демократического строя Афин,
мнимоидеальный строй Платоновой политии столь
же намеренно приближается к аристократическому
строю Спарты, причем он не только не возвышается
в общем и существенном над исторической действитель-
44
ностью, но иногда падает ниже ее, указывая образцы для
человека в диком способе жизни по обычаю звериному
(общность жен). И на этих реальных основах: поглощении личности обществом, рабстве, войне и безнравственных отношениях между полами и поколениями —
коллегия философов путем рационального воспитания
должна создать идеальное государство.
Платон, как сказано, не довольствовался ролью теоретика, а хотел непременно начать практическое осуществление своего плана. Так как, по его убеждению,
нормальным обществом должны управлять философы,
то он естественно обращается к той философской школе, которая изначала имела социальные стремления
и играла некоторое время видную политическую роль,
именно к пифагорейцам. Ближайшее знакомство с ними
и с их учением сильно отразилось на многих пунктах нового теоретического его учения, изложенного отчасти
в Филебе и окончательно в Тимее. В общем, содержание
этого последнего, метафизического и космологического сочинения определяется, как и стремление Платона
к политической деятельности, той новой точкой зрения,
на которую он стал, признав в Эросе связующее начало
между действительным и идеальным бытием. Относясь
положительным образом (вместо прежних отрицаний)
к общественной жизни в своем Государстве, он соответственно изменяет и свое отношение к жизни космической в Тимее. О безусловной противуположности истинно-сущего вечного текущим обманчивым явлениям,
о бездне между двумя мирами нет более помину. Мир физический также имеет свою истинную первооснову в абсолютном благе, как и мир идеальный. Душа мира — лишь
другое, пифагорейское название для Платонова Эроса —
производит вещественные стихии и тела сообразно идеям,
45
и мир истинно-сущего оказывается не противоположностью, а первообразом нашей действительности. Новое
стремление Платона связывать идеальное с реальным
нашло себе подходящий материал в математических символах пифагорейства, где эти две стороны нераздельны.
XII
В политической задаче Платона пифагорейцы не могли
оказать ему прямой поддержки. Их союз, давно ослабленный и напуганный демократическими разгромами, не решался более на широкие политические предприятия,
представляя собой нечто вроде того невинного мистического масонства, каким оно было у нас в России в конце
XVIII и начале XIX в. Пифагорейцы могли только послужить посредниками для знакомства Платона с Сиракузским тираном Дионисием, в котором философ думал
найти подходящее орудие для своих планов.
Хотя по прежним понятиям Платона тирания, т. е.
монархическая власть, произвольно и насильственно
захваченная, изо всех худых образов правления есть
наихудший, но теперь ввиду отсутствия такой коллегии
философов, которая собственными силами могла бы начать исполнение его преобразовательных замыслов, он
прямо заявляет, что единственный практический способ водворить правду на з мли есть личное влияние мудреца на удобного — по свойствам и обстоятельствам своим — тирана.
Дионисий Старший был настоящим типичным тираном, но в удобстве его Платону пришлось усомниться,
46
когда их знакомство кончилось тем, что Дионисий продал философа в рабство. Не воспользовавшись этим уроком, Платон делает еще двукратную попытку образовать
себе удобного тирана из Дионисия Младшего. И после
новых неудач он не отказывается от своей цели и лишь
вместо Сиракуз мечтает достигнуть ее на острове Крите,
где господствующей дорийский строй кажется ему наиболее подходящим для его планов. Заранее составленный им мотивированный свод Законов для будущего образцового государства на Крите не только не содержит
в себе никакого идеального и философского элемента,
но есть решительное отречение Платона от принципов
Сократа и философии.
В сочинении Законы Сократ не только не является
главным действующим или разговаривающим лицом,
но о нем вовсе нет помину. Этому внешнему отсутствию
образа и имени Сократа соответствует полное отсутствие его духа в этом произведении. Общий характер
и тон здесь — низменные и мелочные; на главном месте — варварское уголовное право с квалифицированною смертною казнью, с карательным преследованием
чародеев и заклинателей, с возмутительно-несправедливыми отдельными законами, например теми, которые
рабу, не донесшему властям о замеченных им нарушениях общественного благочиния посторонними лицами,
грозят смертной казнью. Но прямое принципиальное
отречение Платона от смысла его жизни, связанной с делом Сократа, заключается в тех законах, которыми назначается казнь всякому, кто стал бы критиковать принятые уставы и положения, как по отношению к богам,
так и по отношению к порядку общежития. Таким образом, Платон становится здесь всецело на точку зрения
Анита и Мелита, добившихся смертного приговора Со-
47
крату именно за его свободное критическое отношение
к авторитету города в делах религии и общественной
нравственности. Утверждая принцип слепой, рабской
и лживой веры, Платон окончил свое философское поприще явным отречением от своего философского призвания.
Рядом с такими образцами философского мышления
и творчества, как Федон, Федр и Пиршество, как Теэтет
и Парменид, осталось и это темное сочинение о законах,
как провиденциальное напоминание почитателям божественного Платона, что гениальнейший ум сам по себе
недостаточен не только для того, чтобы перейти в область сверхчеловеческого, но и для того, чтобы удержаться на высоте уже достигнутой.
Действительная жизненная история Платона, увековеченная в совокупности его творений, более всякого
вымысла может быть названа трагедией человечества.
АПОЛОГИЯ СОКРАТА
После обвинительных речей
1
Как подействовали мои обвинители на вас, о мужи афиняне, я не знаю; что же меня касается, то от их речей
я чуть было и сам себя не забыл: так убедительно они
говорили. Тем не менее, говоря без обиняков, верного
они ничего не сказали. Но сколько они ни лгали, всего
больше удивился я одному — тому, что они говорили,
будто вам следует остерегаться, как бы я вас не провел
своим ораторским искусством; не смутиться перед тем,
что они тотчас же будут опровергнуты мною на деле,
как только окажется, что я вовсе не силен в красноречии, это с их стороны показалось мне всего бесстыднее, конечно, если только они не считают сильным
в красноречии того, кто говорит правду; а если это они
разумеют, то я готов согласиться, что я — оратор, только не на их образец. Они, повторяю, не сказали ни слова
правды, а от меня вы услышите ее всю. Только уж, клянусь Зевсом, афиняне, вы не услышите речи разнаря-
1
Речь написана от имени Сократа, приговоренного афинским
судом к смерти.
49
17
B
женной, украшенной, как у этих людей, изысканными
выражениями, а услышите речь простую, состоящую из
первых попавшихся слов. Ибо я верю, что то, что я буду
говорить, — правда, и пусть никто из вас не ждет ничего
другого; да и неприлично было бы мне в моем возрасте
C
выступать перед вами, о мужи, наподобие юноши с придуманною речью.
Так вот я и прошу вас убедительно и умоляю, о мужи
афиняне: услыхавши, что я защищаюсь теми же словами, какими привык говорить и на площади у меняльных
лавок, где многие из вас слыхали меня, и в других местах, не удивляйтесь и не поднимайте из-за этого шума.
Дело-то вот в чем: в первый раз пришел я теперь в суд,
D
будучи семидесяти лет от роду; так ведь здешний-то язык
просто оказывается для меня чужим, и как вы извинили
бы меня, если бы я, будучи в самом деле чужеземцем, говорил на том языке и тем складом речи, к которым привык с детства, так и теперь я прошу у вас не более чем
18
справедливости, как мне кажется, — позволить мне говорить по моему обычаю, хорош он или нехорош — все
равно, и смотреть только на то, буду ли я говорить правду или нет; в этом ведь и заключается долг судьи, долг
же оратора — говорить правду.
И вот правильно будет, о мужи афиняне, если сначала я буду защищаться против обвинений, которым
подвергался раньше, и против первых моих обвинителей, а уж потом против теперешних обвинений и против теперешних обвинителей. Ведь у меня много было
B
обвинителей перед вами и раньше, много уже лет,
и все-таки ничего истинного они не сказали; их-то опасаюсь я больше, чем Анита с товарищами. И эти тоже
страшны, но те еще страшнее, о мужи! Большинство
из вас они восстановляли против меня, когда вы были
50
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]