Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Диалоги
.pdf
— Не дивись, — сказала она, — мы, взяв какой-нибудь
вид Эрота, называем этим именем целый род, а прочие
виды означаем иными именами.
— Например? — спросил я.
— Например, так: тебе известно, что творчество
многообразно, ибо всему, для чьего прихода из небытия
в бытие причиной является творение; так что и произведения всех искусств — творчество и производители их —
творцы.
— Правда.
— Однако ты знаешь также, — продолжала она, — что
они называются не творцами, а имеют другие названия:
тут из всего творчества отделяется только одна часть,
свойственная музыке и метру, и служит именем целого
рода. Ведь творчеством называется одно это, и имеющие
эту часть творчества удерживают имя творцов (поэтов).
— Правду говоришь, — сказал я.
— То же самое и об Эроте. Главное здесь то, что всякое
желание добра и счастья для каждого есть величайший
и лукавый Эрот; только некоторые обращаются к нему
иными различными способами: занимаясь то приобретением денег, то гимнастикой, то философией, они не называются ни любящими, ни любимыми, зато, направляясь заботливо лишь к одному виду, удерживают имя
целого рода, то есть имя Эрота — любящего и любимого.
— Должно быть, говоришь правду, — сказал я.
— И вот есть мнение, — говорит, — что любит тот, кто
ищет своей половины, а я думаю, что Эрот не есть Эрот
ни половины, ни целого, если это, мой Друг, не добро;
потому что люди соглашаются на отнятие у себя ног
и рук, когда им кажется, что эта собственность их нехороша. Ведь и своего, думаю, никто не любит, разве
когда своим называют доброе, а чужим — злое; так что
C
D
E
381
все более ничего не любят, кроме блага. Или тебе ка-
206
жется иначе?
— Нет, клянусь Зевсом, — сказал я.
— Итак, не следует ли просто предположить, — спро-
сила она, — что люди любят добро?
— Да, — отвечал я.
— Но что? Не нужно ли прибавить, — говорит, — что-
бы добро было для них?
— Нужно прибавить.
— И притом чтобы не только было, — говорит, —
но и всегда было?
— И это прибавим.
— Следовательно, — сказала она, — Эрот в целом есть
желание всегдашнего добра для себя.
B
— Ты говоришь весьма справедливо, — промолвил я.
— Если же это — Эрот, — сказала она, — то по какому
способу и деятельности называется Эротом ревность
и стремление преследующих его? Какое тут бывает дело?
Можешь ли сказать?
— Если бы мог, Диотима, — отвечал я, — то не удивлялся бы твоей мудрости и не ходил бы к тебе учиться этому
самому.
— Так я скажу тебе, — промолвила она, — это есть рождение в прекрасном — как по телу, так и по душе.
— Тут нужно искусство прорицателя, чтобы понять
твои слова, — заметил я, — а мне не понять их.
C
— Но я скажу яснее, — прибавила она. — Все люди
беременеют, Сократ, и телом и душой, и коль скоро
наша природа достигает известного возраста, тотчас
желает рождать. Рождать же может она не в безобразном, а в прекрасном, потому что соединение мужчины
и женщины есть рождение. Это дело божественное, ибо
зачатие и рождение являются проявлением бессмертно-
382
го в смертном. Ни то ни другое не может подойти в неподходящем. Неподходящее же для всего божественного — безобразие, а подходящее — прекрасное. Итак,
красота есть Мойра
1
и Илифия2 рождения; и если зачинающее приближается к прекрасному, то обнаруживает
нежную расположенность, разливается в радости и рождает; если же к безобразному — помрачает лицо, скорбно сжимается, отвращается, съеживается и не рождает,
но, сдерживая бремя, чувствует тяжесть. Отсюда у зачинающего и уже готового разрешиться бывает сильный
трепет при виде прекрасного, потому что оно может избавить его от великих мук рождения. Так Эрот, вопреки
твоему мнению, Сократ, не есть Эрот прекрасного.
— А чего же?
— Рождения и родильного плода в прекрасном.
— Пусть так, — сказал я.
— Конечно так, — промолвила она.
— Но почему рождения?
— Потому что рождение, проявляясь в смертном, являет здесь вечное и бессмертное; бессмертия же, как
согласились мы выше, необходимо желать вместе с благом, если только Эрот есть желание себе добра; а отсюда
необходимо следует, что Эрота надобно почитать также
Эротом бессмертия.
Этому-то всему учила она меня, когда говорила о предметах любовных, и однажды спросила:
— Какая причина, думаешь, Сократ, этого Эрота и его
желания? Разве не замечаешь, что к нему сильно расположены все животные, когда желают рождать? Разве
не видишь, что и сухопутные и пернатые проникнуты вожделением и настроены любовно — что все они сперва
D
E
207
1
Богиня судьбы.
2
Богиня-родовспомогательница.
383
стремятся смешиваться между собою, а потом заботятся
B
о пище для своего приплода, — что и слабейшие из них
готовы драться за своих детей с сильнейшими и умереть,
что сами они томятся голодом, лишь бы пропитать свое
порождение, и с таким же настроем делают все прочее?
Люди-то, можно подумать, совершают это по внушению
ума; а какая причина этих любовных порывов у животных? Можешь ли сказать?
C
Я опять отвечал, что не знаю. А она и говорит:
— Подумай же, можешь ли ты когда-нибудь быть силь-
ным в предметах любовных, если этого не понимаешь?
— Но для того-то, Диотима, я, как уже говорил, и хожу
к тебе, что сознаю нужду в учителях. Ты сама скажи мне
как о причине этого, так и о прочем относительно дел
любви.
— Так не удивляйся, — продолжала она, — если веришь,
что Эрот по природе есть Эрот того, что мы многократно усвоили ему. Ведь и здесь таким же образом, как там,
природа смертная по возможности старается быть всегдашней и бессмертной, а возможность ее заключается
D
только в этом способе — через рождение оставлять молодое вместо старого; ибо и в то время, когда каждое
животное называется живущим и тем же самым, как
бы оно с детства и до старости удерживало свое тождество, в нем, и при этом тождестве, никогда не имеется
того же самого, но всегда приходят обновление и потеря в волосах, в плоти, в костях, в крови и во всем теле.
E
Да и не в теле только, но и в душе: ни нравы, ни привычки, ни мнения, ни желания, ни удовольствия, ни скорби, ни опасения — ничто такое никогда, у кого бы то ни
было, не остается тем же, но одно рождается, другое исчезает. А еще гораздо страннее этого, что и из знаний
у нас одни сохраняются, а другие исчезают и что даже
384
в отношении к ним мы никогда не остаемся теми же,
но каждое наше знание подвергается той же участи;
потому что для того и нужно упражнение, что знание
покидает нас — так как забвение есть удаление познания, а упражнение, запечатлевая опять новое вместо
ушедшего, хранит память о знании, — и нам кажется,
будто оно то же самое. Таким образом сохраняется все
смертное, не в том смысле, будто бы оно всегда было
совершенно тождественное себе, подобно божественному, а в том, что отходящее и стареющее оставляет
по себе другое — новое, каково было само. Вот способ,
Сократ, — сказала она, — которым смертное становится причастным бессмертия — как тело, так и все прочее; другой невозможен. Поэтому не удивляйся, что все
чтит свое порождение, потому что всякую вещь понуждает своя забота — свой Эрот ради бессмертия.
Выслушав эту речь, я удивился и спросил:
— Пускай, мудрейшая Диотима; да точно ли так это
бывает?
А она, будто какой совершенный софист, отвечала
мне:
— Хорошо знай это, Сократ. Ведь если захочешь
ты всмотреться и в честолюбие людей, то будешь дивиться их безумию, пока не сообразишь того, о чем я говорила, размышляя, как увлекаются они Эротом — сделаться
именитыми и сохранить свою славу бессмертной во все
времена, готовые ради этого подвергаться всем опасностям — еще более, чем ради детей, расточать деньги,
предпринимать всевозможные труды и даже умереть.
Подумай, умерла ли бы Алкестида за Адмета, умер ли
бы Ахиллес после Патрокла или поторопился ли бы своею смертию ваш Кодр за царство детей, если бы все они
не думали, что память об их добродетели будет бессмер-
208
B
C
D
385
тна, какой теперь мы и почитаем ее? Совсем нет, — сказала она. — Я думаю, что все знаменитые люди делают это
для бессмертной добродетели и такой же славы; и чем
они лучше, тем больше, потому что любят бессмертие.
E
Между тем, — продолжала она, — зачинающие телесно
обращаются больше к женщинам и бывают последователями Эрота этим способом, думая стяжать бессмертие,
память и счастье во все последующие времена через деторождение. Зачинающие же душевно, ибо есть и такие,
говорит, которые беременеют в душах еще более, чем
209
в телах, потому, собственно, что зачинать и беременеть
свойственно скорее именно душе. А то ей стоит вынашивать? Разумность и прочие добродетели, породителями
которых бывают все творцы и те из мастеров, которых
можно назвать изобретательными. Величайшее, говорит, и прекраснейшее дело разумности есть распорядительность относительно городов и семейств, называемая рассудительностью и справедливостью. Кто, в душе
будучи божественным, беременеет ими с молодых лет,
B
тот и при наступлении возраста желает развивать их
и рождать. И этот, думаю, повсюду ищет прекрасного,
чтобы в нем родить, ибо в безобразном никогда не родить.
Как беременеющий, он и тела любит больше прекрасные, чем безобразные; а если притом встречав прекрасную, благородную и даровитую душу, то уже очень любит
то и другое и к этому человеку тотчас обращает речь о добродетели и о том, каким должен быть добрый человек,
C
чем следует ему заниматься, и начинает его образование.
Входя в связь с прекрасным, — продолжала она, — и беседуя с ним, он, думаю, развивает и рождает то, чем давно беременел, мыслит о прекрасном в глаза и за глаза и вместе
с ним воспитывает рожденное, чтобы взаимное общение
их получило еще большую силу и дружба сделалась еще
386
тверже, чем через рождение обыкновенных детей, так как
они уже соединились в детях прекраснейших и бессмертнейших. Да и всякий гораздо скорее согласился бы родить себе таких детей, чем обычных, смотря на Гомера
и Гесиода и других отличных поэтов, которые оставили
после себя такое потомство, которое доставляет им бессмертную славу и память, или, если хочешь, говорит, каких детей оставил в Лакедемоне и Ликург
1
: это спасители
не только Лакедемона, но, можно сказать, и всей Эллады.
За рождение законов достойны почтения и ваш Солон,
и подобные в других странах мужи, у эллинов и варваров
проявившие много прекрасных дел и породившие многоразличную добродетель. За таких детей им воздвигнуто
уже много храмов, а за обычных — нигде ни одного.
Вот в какие таинства любви, может быть, Сократ,
и следует посвятить тебя. Что же касается той совершеннейшей и таинственной ее степени, ради которой,
собственно, и существуют низшие, не знаю, способен ли
ты. Сказать-то скажу и буду спрашивать тебя, — сказала
она, — и не ослабею в усердии, а ты постарайся следовать
за мною, если можешь. Идущий, говорит, к этому предмету правильно должен с юности начать свое шествие
к прекрасным телам и притом, если руководитель руководит верно, сперва любить одно тело и здесь рождать
прекрасные речи; потом сообразить, что прекрасное в каком-нибудь одном теле сродни с прекрасным в другом,
и коль скоро надобно преследовать прекрасное видовое,
то было бы великое безумие не почитать его одним и тем
же во всех телах. Думая же так, он должен сделаться любителем всех прекрасных тел, а ту сильную любовь к одному, презрев и уничижив, ослабить. После сего следует
ему прекрасное в душах ценить выше, чем прекрасное
1
Имеются в виду законы Ликурга.
D
E
210
B
387
в теле, так что если бы кто, по душе благонравный, лицо
имел и малоцветущее — этого довольно должно быть ему,
C
чтобы любить его, заботиться о нем и стараться рождать
в нем такие речи, которые делают юношей лучшими. Таким образом, он опять принужден будет созерцать прекрасное в занятиях и законах и видеть его как близкое
себе, а красоту телесную уничижать. От занятий же ему
надобно переводить любимца к знаниям, чтобы последний испытал красоту познания и, смотря уже на прекрасное многоразличное, не любил более красоты в одном
прекрасном или мальчике, или человеке, или занятии,
будто раб, дабы, служа ему, не сделался плохим или мелоч-
D
ным, но, обратившись к обширному морю красоты и созерцая различные, прекрасные и величественные речи,
порождал мысли в недрах независтливой философии,
пока, укрепившись в этом и усилившись, не усмотрит
такого одного знания, которое есть знание прекрасного
самого в себе. Постарайся же теперь, говорит, слушать
меня со всем вниманием, с каким только можешь.
E
Кто относительно предмета эротического возведен
до этой степени последовательного и верного созерцания красоты, тот, в эротическом приближаясь уже
к концу, вдруг увидит некое дивное по природе прекрасное — то самое прекрасное, Сократ, ради которого предпринимаемы были все прежние труды. Во-первых, оно
всегда существует и ни рождается, ни погибает, ни уве-
211
личивается, ни оскудевает; потом, оно не таково, что
по этому прекрасно, а по иному безобразно, либо иногда прекрасно, а иногда нет, либо для одного прекрасно,
а для другого безобразно, либо там прекрасно, а здесь
безобразно, либо одним прекрасно, а другим безобразно. Это прекрасное не будет представляться ему опять
как бы некое лицо, или руки, или что другое причастное
388
телу, ни как мысль или знание, ни как сущее в чем-нибудь
другом, например в животном, в земле, в небе или в ином
предмете, но как сущее само по себе, всегда с собой согласное. Все же прочие прекрасные вещи приходят в общение с ним, например, так, что, когда они рождаются
и уничтожаются, оно не становится ни больше, ни меньше и ничего не терпит. Итак, кто, вышедши оттуда через
правильную любовь к детям, начал бы созерцать то прекрасное, тот почти коснулся бы самой цели. Ведь правильное шествие — или водительство со стороны другого
к предметам эротическим — в том и состоит, чтобы, начав
с тех прекрасных вещей ради прекрасного, всегда подниматься выше, как бы по лестнице, — от одного к двум, от
двух ко всем прекрасным телам, от прекрасных тел к прекрасным занятиям, от прекрасных занятий к прекрасным
наукам, с намерением от наук перейти наконец к той науке, которая есть наука не иного чего, а того самого прекрасного, и таким образом окончательно узнать, что есть
прекрасное. Тогда-то жизнь, любезный Сократ, — сказала
мантинейская иностранка, — более чем когда-нибудь бывает жизненна в человеке, созерцающем само прекрасное. Если бы это прекрасное ты увидел, то и не подумал
бы сравнивать его ни с золотом, ни с нарядом, ни с прекрасными мальчиками и юношами, что, видя, теперь поражаешься и готов сам, подобно многим другим, которые
видят своих любезных и всегда обращаются с ними, если
возможно, не есть и не пить, а только смотреть и быть
вместе с предметом любимым. Так что же, говорит, если
бы, думаем мы, кому досталось узреть само прекрасное,
истинное, чистое, несмешанное, не оскверненное человеческою плотью, тенями цветов и другими многими
смертными мелочами, — узреть само божественное, одновидимое, прекрасное? Думаешь ли, говорит, что худа
B
C
D
E
389
была бы жизнь человека, смотрящего туда, созерцающего то и обращающегося с тем, с чем должно? Не разуме-
212
ешь ли, говорит, что тогда ему одному, созерцая красоту,
чем можно созерцать ее, досталось бы рождать не образы добродетели, поскольку он касался бы не образа, а истинное, поскольку коснулся бы истины? Рождая же и питая добродетель истинную, этот человек не сделался ли
бы любезным богу и бессмертным больше, чем кто другой из людей?
B
Это-то, Федр и прочие, говорила Диотима; а я верил
и, уверившись сам, стараюсь уверять и других, что помощника человеческой природе лучшего, чем это стяжание — Эрот, иметь нелегко. Посему-то утверждаю,
что Эрота должен чтить каждый человек; да и сам я чту
дело эротическое, особенно подвизаюсь в нем и внушаю
то же другим — как теперь, так и всегда, — сколько могу,
восхваляю силу и мужество Эрота. Прими же, Федр, если
C
хочешь, эту речь за похвальное слово Эроту, а если нет —
назови ее чем угодно и каким нравится тебе именем.
Когда Сократ сказал это, одни стали хвалить, а Аристофан, так как в речи Сократа указано было на его слова, намеревался что-то говорить. Но вдруг вместе со стуком в сенную дверь произошел шум, и слышен был голос
как бы гуляк и флейтистки. Тут Агафон сказал:
— Мальчики! Посмотрите и, если это кто-нибудь
из друзей, — зовите; а нет — говорите, что мы не пьем,
но уже пошли на покой.
Спустя некоторое время на дворе послышался голос
Алкивиада, который был очень пьян, и, с криком спрашивая, где Агафон, приказывал вести себя к нему. Тогда
флейтистка и некоторые другие спутники взяли его, привели к нам и поставили у дверей, увенчанного густым плющом и фиалками и имевшего на голове множество лент.
E
390
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]