Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Вопрос и ответ
.pdf
25
Роковая ночь
[Виола]
не нужна твоя помощь, — говорит госпожа Лоусон,
— М
Я показываю ей перепачканные мукой руки:
— Вообще-то я за...
— Госпожа Койл велела тебя привести.
Я хмурюсь. Не нравится мне это «привести».
— И кто будет печь завтрашний хлеб? — недовольно
спрашиваю я. — Ли ушел за дровами...
— Госпожа Койл говорит, что у тебя есть опыт работы
с лекарствами и перевязочными материалами, — перебивает меня госпожа Лоусон. — Пришла очень большая партия, и моя помощница не справляется.
Я вздыхаю. Все-таки это лучше, чем стряпня.
Выхожу за ней в сумерки. Мы забираемся в пещеру и,
пропетляв несколько минут по переходам, выходим в большой гулкий зал, где хранятся самые ценные наши запасы.
— Это может занять много времени, — предупреждает
меня госпожа Лоусон.
стоя в дверях кухни.
271
Весь оставшийся вечер и начало ночи я пересчитываю
лекарства, пластыри, бинты, компрессы, постельное белье,
бутылки с эфиром, жгуты, бандажи, рукава, стетоскопы,
манжеты, халаты, таблетки для очистки воды, лонгеты, вату, зажимы, пилюли с корнем Джефферса и все остальное.
Я раскладываю запасы на небольшие кучки и занимаю
ими все свободное пространство вплоть до входа в пещеру.
Стираю со лба холодный пот.
— Может, начнем раскладывать все по коробкам? —
спрашиваю я.
— Пока не надо, — отвечает госпожа Лоусон. Она окидывает взглядом аккуратные кучки и потирает руки. Между
бровей у нее появляется тревожная морщинка. — Надеюсь,
этого хватит.
— Для чего? — Я слежу взглядом за госпожой Лоусон,
перебегающей от одной кучки к другой. — Для чего хватит,
госпожа Лоусон?
Она поднимает голову и прикусывает губу.
— Надеюсь, ты еще не забыла, чему научилась в лечебном доме?
Секунду я смотрю на нее, в груди поднимается страшная
догадка. Я бросаюсь вон из пещеры.
— Стой! — кричит она мне вслед, но я уже в центральном
туннеле, несусь к выходу на улицу, а оттуда прямиком в лагерь.
Который совершенно пуст.
— Не злись, — говорит госпожа Лоусон.
Я обошла все хижины и спальни, а теперь стою как дура,
руки в боки, и смотрю на пустой лагерь. Придумав мне занятие до глубокой ночи, госпожа Койл уехала в город, прихватив с собой остальных целительниц и учениц.
И вообще всех. В лагере не осталось ни одной телеги, ни
одной лошади или быка.
Ли тоже исчез.
272
И Уилфа нигде нет, зато осталась Джейн — одна-един-
ственная.
Сегодня — та самая ночь.
Ночь решающих событий.
— Ты ведь понимаешь, почему тебя не взяли? — усмеха-
ется госпожа Лоусон.
— Она мне не доверяет. Никто мне не доверяет!
— Это не имеет отношения к делу. — В голосе госпожи
Лоусон уже сквозят строгие целительские нотки, которые
я так ненавижу. — Важно другое: когда они вернутся, нам
нужны все целительницы и ученицы без исключения.
Я хочу возразить, но тут замечаю, как госпожа Лоусон
ломает себе руки и какое у нее озабоченное лицо.
А потом она добавляет:
— Если кто-нибудь вообще вернется.
Нам остается только ждать. Джейн наливает кофе, и мы
сидим на крепчающем морозе, не сводя глаз с дорожки,
уходящей в лес. Кто же вернется?
— Иней! — Джейн ковыряет мыском ботинка белый
островок на камне.
— Надо было раньше все провернуть, — говорит госпожа
Лоусон в свою чашку, грея лицо над паром. — До наступления холодов.
— Да что провернуть-то? — спрашиваю я.
— Освобождение, — просто отвечает Джейн. — Мне Уилф
сказал перед отъездом.
— Освобождение кого? — Хотя к чему вопросы, я и так
знаю...
С дорожки доносится грохот осыпающихся камней. Мы
вскакиваем на ноги, и в ту же секунду из-за деревьев вылетает Магнус.
— Живо! — кричит он. — За мной!
Госпожа Лоусон хватает материалы для оказания первой помощи и бросается за ним по дорожке. Мы с Джейн
делаем то же самое.
273
На телегах, на спинах мужчин, на носилках, на спинах
лошадей и быков... по дорожке двигаются люди, а за ними — еще и еще.
Освобожденные.
Бывшие узники тюрем.
И боже, в каком они состоянии...
— Ох, господи помилуй! — Джейн тихо присвистывает.
Мы стоим как вкопанные, не в силах пошевелиться.
О боже!
Следующие несколько часов пролетают как в тумане.
Мы пытаемся быстро внести всех раненых в лагерь, но
у некоторых травмы слишком серьезные, приходится оказывать им помощь прямо на месте. Я бегаю от одной целительницы к другой, от раны к ране, ношусь за свежими бинтами и пластырями, и все это на такой скорости, что до меня не сразу доходит: большинство ранений получены не
в битве. Это следы избиения.
— Их били! — говорю я.
— И морили голодом, — злобно добавляет госпожа Лоусон, делая очередной женщине внутривенный укол. —
И пытали.
Эта женщина лишь капля в море, заливающем лагерь.
Большинство больных глубоко потрясены и не могут даже
говорить: они таращатся на нас невидящими глазами или
бормочут что-то бессвязное. На руках и лицах следы от
ожогов, старые незалеченные раны. Глаза глубоко запали
от постоянного голода.
— Это его рук дело, — говорю я себе под нос. — Это
все он.
— Держись, дитя! — подбадривает меня госпожа Лоусон.
Мы бросаемся на улицу, набрав полные руки бинтов
и пластырей, но этого не хватает — катастрофически. Меня
лихорадочно подзывает к себе госпожа Брэтит. Она рвет из
274
моих рук бинты и начинает заматывать ногу женщине, истошно вопящей на земле.
— Корень Джефферса! — бросает целительница.
— Я не принесла, — шепчу я.
— Тогда неси, черт возьми!
Я возвращаюсь в пещеру, петляя между целительницами, ученицами и солдатами; все они пытаются помогать раненым, которые лежат повсюду — на склонах холмов, в телегах, прямо на земле. Раненые не только женщины, я вижу
и мужчин, таких же оголодавших и избитых. Попадаются
и члены «Ответа», раненные в бою; я замечаю Уилфа с ожоговой повязкой на лице, который продолжает таскать носилки с больными.
Я вбегаю в пещеру, хватаю бинты и ампулы Джефферса,
в сотый раз вылетаю на улицу. Несясь по поляне, я поднимаю глаза на деревья, из-за которых продолжают иногда
выходить люди.
Я на секунду останавливаюсь и рассматриваю их лица,
а потом бегу к госпоже Брэтит.
Госпожа Койл еще не вернулась.
И Ли тоже.
— Он залез в самое пекло, — говорит мне госпожа Надари, когда я помогаю ей поднять на ноги обмякшую под действием Джефферса женщину. — Все искал кого-то.
— Мать и сестру. — Я покрепче перехватываю раненую.
— Мы не всех смогли вывести. Там целое здание осталось, бомба не сработала...
— Шивон! — раздается вдали чей-то крик.
Я оборачиваюсь, сердце колотится как сумасшедшее, губы сами растягиваются в улыбке:
— Он их нашел!
Но тут же понимаю, что это не так.
— Шивон? — Ли спускается по дорожке, рука и плечо его
куртки почернели, лицо вымазано сажей, глаза бегают по
сторонам, по лицам людей на поляне. — Мама?
275
— Поди узнай, не ранен ли он, — говорит мне госпожа
Надари.
Я перекладываю раненую на ее плечи и бегу к Ли, не об-
ращая внимания на окликающих меня целительниц.
— Ли! — кричу я.
— Виола, — наконец Ли замечает меня, — ты не знаешь,
их здесь нет?
— Ты ранен? — Я подбегаю, щупаю опаленную куртку, ос-
матриваю его руки. — Ты обгорел!
— Там был пожар.
Я пытаюсь заглянуть ему в глаза. Он смотрит на меня, но
не видит: у него перед глазами словно проплывают тюрьмы, пожары, заключенные, а может, и стражники, которых
ему пришлось убивать.
Но матери и сестры он так и не увидел.
— Они здесь?! — взмаливается он. — Скажи, что да!
— Я же не знаю, как они выглядят, — тихо отвечаю я.
Ли смотрит на меня невидящими глазами, тяжело
и хрипло дыша, как будто наглотался дыма.
— Это... Ох, господи, Виола, это было... — Он поднимает
голову и смотрит куда-то за мою спину. — Мне надо их найти. Они должны быть здесь...
Он бежит дальше с криками:
— Шивон! Мама!
Я не могу ничего с собой поделать и кричу ему вдогонку:
— Ты видел Тодда?!
Но Ли молча идет дальше, пошатываясь и спотыкаясь.
— Виола! — снова слышу я окрик. Наверно, какой-нибудь госпоже нужна моя помощь.
Но тут рядом со мной раздается другой голос:
— Госпожа Койл!
Я оборачиваюсь. У самого начала каменистой дорожки
появляется госпожа Койл верхом на лошади. За ее спиной в седле есть кто-то еще, кто-то крепко привязанный.
276
Во мне просыпается надежда. Вдруг это Шивон? Или мама Ли?
(или он, может быть, это он)
— На помощь, Виола! — кричит госпожа Койл, подхле-
стывая лошадь поводьями.
И я бросаюсь к ним навстречу. В этот миг лошадь разворачивается, пытаясь найти опору понадежней, и я вижу,
кто еще сидит в седле — без сознания, опасно свесившись
на бок.
Коринн!
— Нет, — твержу я себе под нос, почти не сознавая этого. — Нет, нет, нет, нет, нет.
Мы укладываем Коринн на плоскую скалу, и к нам подбегает госпожа Лоусон с грудой бинтов и лекарств.
— Нет, нет, нет, нет.
Я подхватываю голову Коринн, чтобы она не ударилась о камень. Госпожа Койл отрывает ей рукав и делает
укол.
— Нет! — Госпожа Лоусон подлетает к нам и охает, увидев, кого привезла госпожа Койл. — Вы ее нашли!
— Нашла.
Кожа Коринн пылает под моими пальцами, щеки осунулись, под глазами жуткие синяки. Из-под ворота рубашки
торчат ключицы, на шее белесые кружки от ожогов, на руках порезы. Ногти вырваны с корнем.
— Ох, Коринн! — шепчу я, и слезы капают ей на лоб.
— Держись, дитя! — говорит госпожа Койл, и я не знаю,
кому адресованы эти слова, мне или Коринн.
— А Тея? — спрашивает госпожа Лоусон.
Госпожа Койл качает головой.
— Умерла? — догадываюсь я.
— И госпожа Ваггонер, и остальные.
Я замечаю на лице госпожи Койл копоть и красные ожоговые пятна. Ее губы вытягиваются в ниточку.
277
— Но им от нас тоже досталось.
— Ну же, девочка! — приговаривает госпожа Лоусон, обращаясь к Коринн. — Ты же всегда была такой упрямой.
И где теперь твое упрямство?
— Подержи. — Госпожа Койл протягивает мне прозрачный мешочек с какой-то жидкостью и трубкой с иглой на
конце.
Я беру его одной рукой, а другой поддерживаю голову
Коринн, чтобы она не скатилась с коленей.
— Вот она. — Госпожа Лоусон отдирает запекшийся лоскут с бока Коринн.
Страшный запах бьет в ноздри.
Но дела Коринн гораздо хуже, чем этот запах.
— Гангрена, — сообщает нам госпожа Койл, хотя в этом
нет нужды.
Мы все видим, что тут не просто инфекция. Вонь означает, что ткани отмерли. Гангрена начала пожирать Коринн
заживо. Ох, лучше б я не помнила уроков Коринн!
— Ей даже элементарных лекарств не давали, — ворчит
госпожа Лоусон.
Она встает и убегает в пещеру за самыми сильными препаратами, какие у нас есть.
— Ну же, моя упрямица, очнись, — тихо приговаривает
госпожа Койл, гладя Коринн по лбу.
— Вы искали ее до последнего, — говорю я. — Поэтому
и задержались.
— Она не сдалась, не предала нас. — Голос у госпожи
Койл хриплый, но не только из-за дыма. — Храбро сносила
все пытки.
Мы смотрим на лицо Коринн, на ее закрытые глаза и широко разинутый рот, из которого вырывается сбивчивое
дыхание.
Госпожа Койл права. Коринн бы никогда и ничего не
сказала врагу. Она снесла бы любые муки, лишь бы спасти
от них других дочерей и матерей.
278
— Гангрена, — выдавливаю я. Грудь и горло спирает от
ужаса. — Этот запах... значит...
Но госпожа Койл только поджимает губы и качает головой:
— Ох, Коринн! О, нет!
И в этот самый миг, прямо у меня на руках...
Она умирает.
Когда это случается, просто наступает тишина. Коринн
не кричит и не бьется в конвульсиях — ничего такого. Она
просто замолкает, но стоит услышать такую тишину, как
сразу становится ясно, что это навсегда. На секунду тишина приглушает все окружающие звуки, полностью убирая
всю громкость мира.
Единственное, что я еще слышу, — свое собственное дыхание, тяжелое и влажное, как будто мне больше никогда
не будет легко на душе. И в тишине своего дыхания я смотрю на холм, вижу раненых вокруг, рты, разинутые в криках боли, незрячие глаза, полные неизбывного ужаса, от
которого их не избавило даже освобождение. Я вижу госпожу Лоусон, которая бежит к нам с лекарствами — поздно, слишком поздно. Я вижу Ли, бредущего обратно по тропинке и зовущего сестру и мать: он так и не может поверить, что их нет в этом хаосе.
Я вспоминаю мэра Прентисса и наши разговоры в соборе — все ложь, наглая ложь.
(и Тодд попал в его лапы)
Я смотрю на Коринн, которая никогда меня не любила,
но отдала за меня жизнь...
Мы сами творим свою судьбу.
Я смотрю на госпожу Койл, от стоящих в моих глазах
слез все вокруг светится, а первый луч солнца превращается в размытое пятно на небосводе.
Но госпожу Койл я вижу четко.
Стиснув зубы говорю:
— Я готова. Я сделаю все, что вы скажете.
26
«Ответ»
[Тодд]
боже! — твердит мэр Леджер себе под нос. —
— О
— А вы-то чего так расстроились? — не выдержи-
ваю я.
Утром дверь так и не отперли. Про нас вообще все забыли. За городом до сих пор все горит и грохочет, но отчасти — какой-то нехорошей своей частью — я убежден,
что мэр Леджер так нервничает из-за пропущенного завтрака.
— Хейвен сдался, чтобы на Новом свете воцарился
мир, — говорит он. — А эти клятые бабы все испортили!
Я смотрю на него с удивлением:
— Можно подумать, благодаря вам тут стало как в раю!
А все эти комендантские часы, тюрьмы и...
Мэр Леджер уже трясет головой:
— До того как она начала свою гнусную кампанию, ре-
жим существенно смягчили. Ограничений становилось все
меньше. Жизнь налаживалась.
О боже!
280
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]