Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Введение в историю и культуру повседневности русского средневековья. Учебное пособие
.pdf
81
Годуновой), которые она писала в 1609 г. из осажденного поляками
Троице-Сергиевского монастыря. Очень близкие по содержанию
письма были адресованы родственницам в Москву. «Государыне
моей свету бабушке Стефаниде Ондреевне, на двор князя Ивана
Семеновича Куракина» — начинается одно из них, другое было адресовано тетке — княгине Домне Богдановне Ноготковой. Инокиня
рассказывала о своей болезни, тяжелейшем положении осажденных
и в конце писем просила:
«Да пожалуй, государыня, отпиши ко мне про московское жи-
тье, про все подлинно, что у вас деяца. А я тобе, государыне, свету,
много челом бью» [95: с. 945].
Конечно, жены и девы из высших сословий совершали обряды,
возложенные в русском традиционном обществе на женщин, в
частности, ездили на могилы предков для поминовения. Они отмечали все тот же годовой цикл христианских и народных праздников,
что и простолюдинки, но только в своем кругу. Можно вспомнить,
что именно игры и забавы юных боярышень на Святки становятся
завязкой бытовой «повести о Фроле Скобееве», созданной в конце
XVII в. или в самом начале XVIII в. Аннушка, дочь знатного и богатого стольника, в пору святочных увеселительных вечеров, когда
девушки собирались, чтобы развлекаться, приказала своей воспитательнице («мамке») поехать ко всем дворянам, проживающим поблизости от их вотчины, у которых есть дочери-девицы, и просить
их заехать к ней на святочную вечеринку. Переодевшись в девичью
одежду, на собрание боярышень проникает, желающий женится на
Аннушке бедный дворянин Фрол — так начинается первый в русской литературе «плутовской роман».
Освобожденные счастливым рождением от тяжелого физиче-
ского труда и нужды, обладая значительной властью над другими
людьми (как минимум женской прислугой дома), имея свои теремные радости, удовольствия и развлечения, а возможно, и гордость за
древность и богатство рода, — знатные женщины средневековой
Руси вряд ли считали свой удел горестным.
Вдовы, их правовое положение и отношение к ним в обще-
стве. Несравненно большую свободу, чем жены, и даже некоторые
82
«мужские права» в обществе имели вдовы, к которым с давних пор
на Руси относились с большим почтением. Духовные отцы, стоящие
на страже общественной нравственности, приравнивали к греху неуважительное отношение к женщине, лишившейся супруга: «Горе
обидящему вдовицу. Лучше ему в дом свой ввергнуть огонь, чем за
воздыхания вдовиц быть ввержену в геену огненную» [37: с. 85].
Нередко муж, находясь еще в полном здравии, оговаривал в за-
вещании передачу опеки над женой после его кончины родственникам-мужчинам, конкретному духовному лицу или монастырю.
Знатные вдовы, особенно бездетные или те, чьи дети выросли,
часто стремились к «иноческому идеалу», жизни в миру предпочитая «честное вдовство» — удаление в монастырь [37: с. 424]. Православная Церковь их в этом поддерживала.
Однако многие овдовевшие женщины, оставшись без опеки, по
праву старшинства в семье принимали на себя ответственность за
детей и остальных домочадцев, могли проводить имущественные и
другие гражданские сделки, платить налоги и успешно продолжать
дело мужа. Хрестоматийный пример — новгородская аристократка
XV в. Марфа Борецкая («Марфа Посадница»), после смерти второго
мужа управлявшая обширными семейными владениями и активно
пытавшаяся влиять на политику Новгородского государства. Есть в
русской истории и примеры управления государством и его отдельными землями вдовствующих представительниц рода Рюриковичей,
в числе которых княгиня Ольга, ярославская княгиня Ксения и др.
Уважение к знатным вдовам в патриархальном мире подкрепляло
значительное состояние, оставленное в наследство покойными супругами. Великие княгини в соответствии с волей покойных, закрепленной духовными грамотами, обычно получали во владение удел —
часть государственной земли, называемой в Древней Руси «опричниной». Что касается наследования земельной собственности представительниц других социальных групп, отдельные свидетельства этого относятся уже к концу XIII — началу XIV в. Примечательно, что в конце
XIII в. даже незаконная жена могла претендовать на «прелюбодейную
часть» наследства мужчины, если имела общих с ним детей, более то-
83
го, возможны были и судебные споры по вопросу раздела имущества с
законной супругой покойного [72: с. 113].
Достигнув преклонных лет, мать-вдова имела все основания
оставаться жить в семье своих взрослых детей даже против их воли,
сохраняя права на имущество, полученное в распоряжение от мужа.
Итак, женщина, пережившая смерть супруга, могла провести
оставшуюся жизнь в целомудрии, приняв монашеский постриг, или
остаться «в миру», получив при этом несравненно большую свободу, чем в браке, и даже некоторые «мужские права» в обществе.
84
4. СМЕРТЬ И ПОХОРОНЫ
Отношение к смерти. «Чистые» и «нечистые» мертвецы
Отношение к смерти у русских эпохи средних веков сохраняло
много архаических дохристианских черт. Существовало устойчивое
представление о неком «сроке» («веке») жизни, положенном человеку. При этом кто-то мог умереть «до срока» или протянуть дольше положенного «века», и то и другое считалось отклонением от
нормы и сулило несчастье окружающим. Старик или старуха, достигшие возраста, сильно превышающего обычную продолжительность жизни, с точки зрения социума, похищали годы у других. Эти
представления породили пословицы: «Живи, да не заживайся!»,
«Жить живи, да честь знай: чужого века не заедай!».
Естественная смерть пожилого человека, как правило, воспри-
нималась родственниками и общиной спокойно. После «правильных» похорон он причислялся к категории «чистых» покойников,
иначе называемых «родителями» или «дедами». В древности у славян существовал развитый культ предков, которым поклонялись и
которых чтили. Почитание добрых «чистых» предков («родителей»), испытав влияние христианства, бытовало у русских весь рассматриваемый период.
Иную категорию, враждебно настроенную к живым, составля-
ли «нечистые» мертвецы: ушедшие значительно раньше «срока»,
самоубийцы, люди, умершие неестественной смертью (убитые молнией, казненные, утопленники и т. д.), а также некрещеные младенцы и колдуны. В отечественной этнографической литературе подобных мертвецов принято называть «заложными», так как в средневековой Руси их тела не придавались земле (вероятно, чтобы не
осквернять ее), а относились в лесную чащу, нехоженое место и там
закладывались досками, кольями, камнями или дерном.
Церковь сопротивлялась народной традиции закладывания
«нечистых», требуя погребения всех умерших в земле, хотя в некоторых случаях (например, в случае самоубийц) и за пределами христианского кладбища. Знаменитый проповедник ХIII в. Серапион
85
Владимирский порицал соплеменников: «И в наше время какого
еще мы не видели зла? многие беды, и скорби, и войны, и голод, от
неверных насилье. Но никак не изменим злых обычаев наших; ныне
же, видя гнев Божий, решаете: если кто висельника или утопленника похоронил — чтобы не пострадать самим, вырываете снова.
О, безумие злое!» [81].
В дохристианскую эпоху у славян были сформированы пред-
ставления о продолжении бытия души после смерти тела. Считали,
что покойнику «на том свете» понадобятся вещи, которыми он
пользовался при жизни: оружие, конь, ремесленные инструменты,
одежда, украшения, посуда и пр. Эти предметы погребались вместе
с сожженным телом их владельца, иногда также придаваясь огню.
Кроме скарба усопшему в царстве мертвых нужен был дом. Гроб
уже в христианскую эпоху продолжали называть «домовина». О
срубных гробницах, копирующих древнерусские жилища, будет
рассказано ниже.
Народная мудрость советовала готовиться к расставанию с
этим светом: «Жить надейся, а умирать готовься!», «Живи на двое:
и до веку, и до вечера (т. е. будь готов)». Готовность к смерти подразумевала не в последнюю очередь материальную сторону похорон. Гроб, каменный саркофаг, могильную плиту готовили заранее:
«Бойся, не бойся, а гроб теши!», «Дом строй, а домовину ладь!».
Несмотря на то, что весь рассматриваемый период пережитки
язычества плотно оплетали тему смерти и похорон, суть христианского понимания смерти постепенно проникает в народное сознание. В
средние века в широких слоях русских людей укореняется христианское воззрение: от дел, наполняющих короткую земную жизнь, зависит последующее пребывание души в вечности — человек стяжает или
вечную жизнь в Царствии Божием, или осуждение на Страшном Суде
и бесконечную муку. «Тебе, телу, во земле лежать, а мне, душе, на ответ идти» — говорится в русской пословице.
С точки зрения народа, «невинная душа», например, душа ма-
лого ребенка или святого праведника, не боится смерти. Все прочие
люди несут груз грехов, поэтому смертного часа страшатся. Церковь учит, что путь к спасению души от вечного осуждения лежит
86
через покаяние (исповедь священнику) и таинство причащения. Покаявшись в последний раз на смертном одре, человек очищался от
бремени греха и примирялся с Господом. Смерть без покаяния расценивалась как страшное несчастье. Грешники, умершие по какойто причине без исповеди, по народным поверьям, пополняли полчища «нечистых» мертвецов. Хорошо известны пословицы:
«Смерть без покаяния — собачья смерть!», «Дай Бог умереть, да
дай Бог покаяться!».
Погребальные обряды языческой Руси IX–X вв.
В эпоху образования Древнерусского государства никакого
общего погребального обряда не существовало. Изученные археологами погребения пестрой по этническому происхождению элиты
(князей и княжеских дружинников), в которой были и славяне, и
скандинавы, и балты, и финно-угры, и выходцы из других народов,
характеризуются чрезвычайным разнообразием деталей. Славянское сельское и городское население, представленное многочисленными племенными союзами, также предпочитало провожать своих
покойников в иной мир по-разному. То же самое можно сказать и о
финно-угорских племенах, составивших второй по значимости
компонент будущего русского народа. Поэтому даже в рамках одного некрополя в этот период встречаются захоронения, совершенные по разному обряду.
В самом обобщенном виде можно сказать, что в IX в. для населе-
ния обширной территории, занимаемой восточными славянами, была
характерна кремация (сожжение) покойников с последующим преда-
нием праха земле. Такой обряд погребения требовал объединения усилий большого количества людей. Как заметил известный советский
этнограф М.Г. Рабинович: «сожжение трупа было при тогдашних
условиях делом… требовавшим многих участников. Видимо, рядового
крестьянина хоронила вся деревня, а горожанина… довольно широкий
круг соседей ... Что же до лиц, принадлежавших к верхушке феодального общества, то в их похоронах, обставлявшихся с большой пышно-
87
стью, участвовала, конечно, дружина и множество зависимых людей, а
иногда, по-видимому, даже весь город» [74].
На рубеже Х–ХI вв. этот обычай постепенно вытесняет менее
затратный и не требующий усилий большого коллектива ритуал
ингумации (трупоположения).
Захоронение целого тела умершего в земле — характерная осо-
бенность христианского обряда погребения. Известно, что христиане встречались на Руси среди горожан задолго до принятия новой
государственной религии при князе Владимире в конце Х в. В Киеве уже в середине X в. стоял храм Св. Ильи.
Один из способов захоронения, практиковавшихся рядовыми
славянами-общинниками, описан в «Повести временных лет». Киевский летописец начала XII в. хвалит нравы родных для него полян, противопоставляя их «зверским обычаям» других племен. По
его свидетельству: «радимичи, вятичи и северяне… если кто умирал, то устраивали по нем тризну, а затем делали большую колоду и
возлагали на эту колоду мертвеца и сжигали, а после, собрав кости,
вкладывали их в небольшой сосуд и ставили на столбах при дорогах, как делают и теперь еще вятичи. Этого же обычая держались и
кривичи, и прочие язычники, не знающие закона божьего, но сами
себе устанавливающие закон» [63: с. 211].
Археология свидетельствует о существовании в IX–X вв. на
территории Древней Руси разных типов захоронений. Даже в рамках одного типа могилы отличались в деталях: захоронение могло
быть индивидуальным или групповым, умерший мог погребаться с
вещами («ивентарем») или без вещей, положение тела (в случае ингумации) могло быть вытянутым на спине, скорченным или сидячим, конструкции гробницы варьировались и т.д. Встречались бескурганные могильники, где после кремации прах зарывали в неглубокие ямки (характерно для Новгорода). Достаточно распространены были погребения урн с прахом, оставшимся после сожжения
тела, под насыпным курганом, высота которого соответствовала
общественному весу покойного (курганы в бассейне реки Москвы,
в Чернигове, в Гнездове под Смоленском, в Михайловском под
Ярославлем). Встречались и погребения с трупоположением в грун-
88
товых могилах (например, в Киеве). Известны погребальные сооружения, которые археологи называют «домиками мёртвых» (в
районах Юго-Восточного Приладожья, в районе Верхнего Поволжья). Они представляли собой низкие деревянные, часто срубные,
сооружения на поверхности земли высотой в 1–2 венца. Внутри
находились кремированные останки человека и, возможно, некий
набор сопровождавших его предметов.
Особый тип погребений элиты этого времени — так называе-
мые срубные или камерные гробницы (известны в Тимерёве под
Ярославлем, в Гнёздове под Смоленском, в Старой Ладоге, а также
на территории Южной и Юго-Западной Руси). Это особый тип погребения, предназначенный для знати. Абсолютное большинство
нашедших покой в таких гробницах — мужчины, женские захоронения являлись сопровождающими, а детей в срубных гробницах
хоронили только в исключительных случаях. В могильной яме
устраивали камеру из бревен или деревянных плах, в которые помещали тело покойного. Интересно, что, по наблюдениям археологов, это последнее жилище создавалось с учетом «даже несущественных для могильного сооружения, особенностей древнерусского домостроительства» [49: с. 9], с устройством добротного потолка
и дощатого или глиняного пола. Отказавшись от сожжения трупа,
люди Древней Руси продолжали разводить ритуальный костер на
месте захоронения, о чем свидетельствуют следы сгоревших перекрытий погребальных камер. После того как ритуальный огонь догорал, сверху делали курганную насыпь. Умершие, как правило,
лежали вытянуто на спине, иногда находились в сидячем положении, иногда в скорченном. Труп помещали в центре камеры, а вдоль
стен расставляли сопровождавшие его предметы. Меч или боевой
топор клали рядом с правой рукой покойного. В камерных гробницах археологи обнаружили богатый «инвентарь»: керамику, деревянные ведра, кубки из турьих рогов, ножи, инструменты для ведения торговли (гирьки и весы), орудия труда (прясла, серпы, штампы
для изготовления украшений, наковальни, молотки и др.), оружие и
доспехи, снаряжение коня, элементы костюма (фибулы, пуговки,
пряжки, остатки тканей и кожи), украшения (кольца, бусы, серьги,
89
привески), туалетные принадлежности (костяные гребни, бронзовые
пинцеты), принадлежности для игр (игральные кости, шахматы),
амулеты (круглые подвески, лунницы, просверленные клыки медведя и кабана), монеты, кожаные сумки и пр. [53]. На высокий социальный статус погребенных в камерных гробницах указывает
наличие многих предметов, относившихся к международному импорту: мечи из области Рейна, бусы из районов Средиземноморья,
серебряные дирхемы из Халифата, шелковые и льняные ткани из
Византии и Ирана [49: с. 9].
Среди похороненных в срубных гробницах Х в. встречались
мужчины и женщины, исповедовавшие христианство, — на груди
некоторых были найдены нательные крестики, вырезанные из дирхемов (арабских серебряных монет — международной валюты того
времени).
Человека на «тот свет» сопровождал его конь, которого захорани-
вали в камере вместе с упряжью и обязательно целиком. Оседланный и
взнузданный скакун чаще всего лежал в ногах погребенного.
В некоторых случаях умерший мужчина отправлялся в загроб-
ный мир не только с любимым конем, но и с женщиной, тело которой клали слева от «владельца» погребальной камеры. В популярной литературе этих «спутниц» нередко именуют «рабынями». Однако представляется более обоснованным видеть в них одну из
полноправных жен, добровольно совершавших самоубийство, как
подвиг верности и любви. О существовании подобного обычая у
славян сообщают византийский трактат VI в. «Стратегикон» и арабский ученый рубежа IX–X вв. Ибн-Русте. Другой арабский автор
Х в., Ибн-Фадлан, лично наблюдавший похороны «знатного руса» и
оставивший их знаменитое описание, не уточняет статус «девушки», похороненной вместе с «русом». Однако арабский путешественник свидетельствует, что «девушка» сама вызвалась идти на
смерть, желая соединиться с «господином» в лучшем мире.
Важнейшей частью языческого погребального обряда в Древ-
ней Руси был поминальный пир — тризна. В рассматриваемый период ритуальная трапеза совершалась в процессе погребения. Археологи находят кости съеденных животных и другие остатки триз-
90
ны, засыпанные при возведении кургана. Историки предполагают,
что тризна по знатным людям в Древней Руси включала некие воинские состязания в честь умершего. Академик Б.А. Рыбаков считал, что в славянской тризне, как и в античном погребальном церемониале, главная роль отводилась конским состязаниям, скачкам.
По его мнению, для совершения тризны часть военных доспехов
умершего извлекали из погребального костра и клали на вершину
высокой насыпи, чтобы они, как ратные символы, воодушевляли
состязающихся воинов [79]. Военные игры на тризне, если они вообще имели место, прекратились сравнительно рано: в XI–XII вв.
они уже не упоминаются в письменных источниках и не прослеживаются археологически.
Погребальные обряды XI–XIII вв.:
между язычеством и христианством
Согласно Повести Временных лет, в лето 6496 от сотворения
мира (в 988 году н. э.) прибывшие по приглашению князя Владимира византийские священники крестили жителей города Киева. С
этой даты принято отсчитывать начало обращения в христианство
Древней Руси и начало формирования русского христианского ритуала погребения. Процессы эти шли медленно. Новая христианская
обрядность, формировавшаяся под влиянием византийских традиций, предполагала совершение церковного отпевания и погребение
тела (ингумацию) головой на запад обязательно на освященной
Церковью земле. Для целого столетия после религиозной реформы
князя Владимира на всей огромной территории Руси христианские
кладбища и захоронения в храмах известны только в четырех центрах — Киеве, Чернигове, Переяславе-Хмельницком и Новгороде
[61: с. 178].
Большая часть горожан и все сельское население XI–XII вв.
продолжали хоронить своих покойников по заветам предков. Например, горожанина XII в., крещеного человека, после смерти, вероятнее всего, похоронили бы в кургане за пределами городских кре-
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]