Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Введение в историю и культуру повседневности русского средневековья. Учебное пособие
.pdf
71
Нелишне отметить, что в средневековом обществе по-разному
трактовали измену мужчин и женщин: к развратному поведению
мужей относились более снисходительно, в отличие от жен, для которых грех прелюбодеяния не имел прощения.
Несмотря на непримиримую позицию православия в отноше-
нии прелюбодеев, и юридические документы, приравнивающие
блудников к ворам и разбойникам, измена мужа законной супруге
не была явлением исключительно редким. Однако прелюбодеем он
признавался лишь тогда, когда имел на стороне не только наложницу, — в роли которой, как правило, выступала женщина более низкого происхождения, — но и детей.
Жена считалась прелюбодейкой уже в случае измены мужу, что
являлось не только достаточным основанием для расторжения брака, но и пожизненного неуважительного отношения к ней в обществе. После обнародования «факта прелюбодеяния» изменницы с
позором высылались в отчий дом и получали прозвища «пущенниц», жениться на которых в народе считалось грехом [36].
Поводом к разводу могло стать и пострижение одного из су-
пругов в монашество. По этому пункту правом «разолучения» в
равной степени обладали и муж, и жена, но при условии согласия
другого супруга, — как на пострижение, так и на развод.
Нередко принудительное пострижение в монахини являлось
наиболее простым способом избавления от опостылевшей жены,
для знатных мужей — в особенности. Подобная участь была уготована нескольким нелюбимым супругам великих князей и царей.
Показателен пример расправы над женой, учиненной великим
князем Василием III (1479–1533). После двадцати лет совместной
жизни в добром согласии Василий III принял решение расстаться со
своей первой супругой, Соломонией Сабуровой, по причине ее «неплодства» (бесплодия). Разрешение на развод и вторичный брак
князя было получено от митрополита Даниила, что, попутно заметим, не помешало признанному церковному писателю стать автором поучений мирянам, в которых он отвергал возможность расторжения супружеского союза для христианина. Василий не брезговал ничем, чтобы опорочить жену: не без его участия был сфаб-
72
рикован донос брата Соломонии, свидетельствовавший о ее стремлении излечиться от бесплодия при помощи знахарок, осуждаемых
и обвиняемых Церковью в колдовстве. В 1525 г. Соломония, отказавшаяся добровольно покинуть мирскую жизнь, по приказу великого князя была насильно пострижена в монахини под именем Софьи. А уже в январе следующего года Василий III вторично вступил
в брак с княжной Еленой Глинской, впоследствии подарившей ему
долгожданного наследника — будущего царя Ивана IV Грозного.
Спустя некоторое время в народе стали распространяться слухи о
том, что «черница» в монастыре родила сына, названного Георгием.
В 30-е гг. XX в. при проведении археологических раскопок в Суздальском Покровском женском монастыре рядом с могилой Соломонии была вскрыта детская могила, в которой, по преданию, был
похоронен ее малолетний сын. Однако вместо останков великокняжеского наследника археологи обнаружили лишь куклу в дорогом
наряде [23: с. 30].
К концу XVII в. решение супружеских проблем подобным спо-
собом стало настолько популярно, что патриарх всея Руси Иоаким
вынужден был издать специальный Указ (1681), согласно которому
запрещалось «постригать в монахи жену при живом муже и мужа
при живой жене», а если это происходило, супруг-виновник не имел
права вступать в новый брак. Важно подчеркнуть, что, по православным законам, супруги имели одинаковые права на церковный
развод, однако на протяжении истории средних веков известно ничтожное число разводов, произошедших по инициативе женщины.
Согласно древнерусскому праву, женщина могла расторгнуть
брак в одностороннем порядке в случае, если муж скрыл свое холопство при венчании или продал себя в холопы без уведомления о
том жены [72: с. 82]. Супруга была вправе требовать развод и тогда,
когда муж, не имея доказательств, огульно обвинял ее в «злом деле» — аморальном поведении, при этом виновник был обязан оставить свое имущество в распоряжении семьи.
Распространенным явлением были самовольные «роспусты»,
каравшиеся как светской властью, так и церковной. В «Уставе князя
Ярослава» присутствуют статьи, посвященные защите прав закон-
73
ных жен и требующие «казнию казнити» бросивших семью мужчин. Церковь же обязывала провинившихся не только выплачивать
штраф, но и значительную сумму в качестве моральной компенсации оставленной супруге.
Самовольные расставания чаще происходили по воле мужчин.
Если подобное и случалось в женской судьбе, то причиной часто
было затянувшееся безвестное отсутствие супруга. По церковному
закону жена должна была дожидаться мужа в течение трех лет, по
истечении которых разрешалось заключать повторный брак. Новый
супруг нарушившей это правило женщины обязан был заплатить
штраф митрополиту [72: с. 83].
При декларации равных возможностей получения развода мужем
и женой на практике инициатива расторжения брака почти всегда исходила от мужа. Женщина в средневековом мире полностью зависела
от супруга, как до брака — от отца. Женщины лично были до такой
степени не заинтересованы в разводе, что не прибегали к нему даже
при наличии достаточных правовых оснований, более того, всеми силами боролись за сохранение брака. Светские и религиозные судьи
часто предпочитали занимать сторону мужа, развод по инициативе
которого имел значительно больше шансов состояться.
Отношения мужа и жены. На протяжении многих столетий
русское общество оставалось типично патриархальным, где главенствующая роль отводилась мужчине. Но только вместе супруги составляли «дом». Без жены мужчина не являлся социально полноправным членом общества и оставался при отцовском доме на подчиненном положении.
В соответствии с нормами христианской морали, в семье, как и
в государстве, должна была соблюдаться строгая иерархия — «женам глава — муж, мужу — князь, а князю — Бог». Глава семьи был
ответственным за жену и детей, состоявших при нем практически в
равном подчиненном положении. Причем в отношении супруги эта
ответственность сводилась к строжайшей регламентации всей ее
жизни. Жена не могла по своему желанию знакомиться и общаться
с людьми, а если ей надлежало принять участие в беседе, муж заранее составлял и заучивал с ней немногочисленные и немногослож-
74
ные реплики; наказывал, в каком месте разговора стоит «потупить
взор», а в каком — «зардеться».
Если хозяин дома был «господарем» и «домодержецем» в своей
семье, то атмосфера «лада и береженья» в ней зависела от женщины — «покоривой», «тихой», «смиренной» и «безмолвной», какой в
идеале и должна была быть жена [72: с. 87].
Благочестивая и жертвенная супруга — излюбленный образ
древнерусской литературы. Полностью ему соответствовала,
например, «благоверная княгиня Евпраксия», супруга рязанского
князя Федора Юрьевича, из «Повести о разорении Рязани Батыем»,
которая, узнав о гибели мужа от рук «безбожного царя», тотчас
«бросилась из превысокого терема своего с сыном своим князем
Иваном прямо на землю и разбилась до смерти» [66]. Как и главная
героиня «Повести о Петре и Февронии», принявшая вместе с мужем, блаженным Петром, монашество и отдавшая «свою святую
душу в руки Божьи» одновременно с ним [59]. Эти и множество
других достойных героинь олицетворяли собой образ «доброй жены», призванный воспитывать в прихожанах богобоязненность и
способствовать формированию патриархального уклада их семей.
В пользу выбора «доброй жены» для большей убедительности
существовал ее антипод — «злая жена», также изображенный в
мельчайших подробностях в назидательных и художественных
произведениях. Примечательно, что образ «злого мужа» в древнерусской литературе встречается, но не в пример реже своему женскому аналогу.
«Злые жены» — во всех смыслах героини независимые, в том
числе экономически бойкие и имеющие собственное мнение, —
«все корят, вся осуждают и вся хулят», помыслы и поведение которых представляли реальную угрозу для авторитета духовных отцов.
Неудивительно, что изображались эти женщины, как правило, живым воплощением всех мыслимых человеческих пороков: они и
«блудницы», и «дом свой не берегут», и мужа «не убоятся», и священника «не чтят», да и «закона божия не знают» [72: с. 101].
Впитавшие патриархальную мораль мужья ни при каких обсто-
ятельствах не должны были допустить перерождения «доброй же-
75
ны» в «злую». На домохозяина, даже если он находился в весьма
юном возрасте, возлагалась обязанность воспитывать «малолетних
и неразумных, какими наравне с детьми почитались и взрослые девицы, да и вообще женщины» [37: с. 426]. Причем чем благочестивее был супруг, тем с большим рвением он должен был «учить» жену «до крови».
Девушки, едва вышедшие из-под опеки авторитарного отца,
уже в двенадцать — тринадцать лет переходили под власть подчас
не менее деспотичного мужа. Не видевшие иного, они были убеждены в том, что их семейные отношения абсолютно нормальны, а
семья ничем принципиально не отличается от остальных.
Один английский путешественник, явно сгущая краски, так опи-
сал супружеские отношения в России: «Вот такое у них обычное правило: если не бить жену раз в неделю кнутом, она не будет доброй женой, поэтому русские соблюдают это аккуратно: да и жены, если мужья их не бьют, говорят, что они не любят их» [52: с. 188–189].
Надо заметить, что одобрительное отношение общества к фи-
зическому воспитанию жен мужьями было характерно для многих
народов, находящихся на стадии традиционного патриархального
общества, как в Европе, так и в Азии. Иностранца в данном случае
удивило, конечно, не существование домашнего насилия, которого
хватало и на его родине, а представление, что сила супружеской
любви пропорциональна силе физического воздействия, прикладываемого к жене.
Такая установка действительно существовала. Не случайно в
русском фольклоре есть пословицы: «Бьет, значит, любит», «Кто
кого любит — тот того и лупит» и ряд других.
Можно привести известный исторический анекдот, циркулиро-
вавший в среде иностранцев, живших в Московии XVII в. Несмотря
на то, что его достоверность вызывает сомнения, анекдот интересен
как попытка людей другой культуры понять отношение русской
жены к побоям. Содержание сводится к следующему. Однажды в
Московии итальянец женился на русской женщине. В первые годы
брака их супружеская жизнь была счастливой, несмотря на то, что
по примеру русских муж никогда не применял к жене физическое
76
воздействие. Но идиллия продлилась недолго. Как-то женщина поинтересовалась у мужа: «Почему ты меня не любишь?», на что
изумленный итальянец с жаром принялся доказывать обратное. Однако жена не поверила его словам, и не мудрено, поскольку доказательством любви для нее являлись побои. Итальянец быстро исправил свою ошибку — побил жену плетью, и супружеские отношения
удалось на какое-то время реанимировать. История повторилась
вновь, и тогда он поколотил женщину еще сильнее, после чего она
была вынуждена некоторое время восстанавливать свои силы.
Вскоре жена поправилась, повеселела, и супруги «зажили лучше
прежнего». В третий раз глава семьи избил жену дубиною так сильно, что она через некоторое время скончалась. Родственники
несчастной подали на итальянца в суд, который вынес оправдательный приговор — «забив жену до смерти», муж стремился доказать,
что способен любить сильнее русских [37: с. 82]. Виновницей преступления была признана погибшая, которая так и не смогла познакомить супруга с национальными семейными традициями.
Но если смерть любимой жены итальянца можно расценивать
как трагическую случайность, нетрудно представить себе, во сколько раз более жестоким могло быть обращение с опостылевшими
супругами. Случаи, когда муж доводил жену побоями до смерти, не
являлись исключительно редкими. Доказать вину преступника часто было невозможно, поскольку избиения были систематическими
и продолжались на протяжении ряда лет.
Но бесконечно мириться с произволом мужей были готовы не
все женщины. Доведенные до крайности издевательствами и рукоприкладством, некоторые из них решались на убийство супругатирана. Раскаявшихся мужеубийц иногда наказывали заточением в
монастырь. В противном случае женщину ожидало жестокое возмездие — несчастную закапывали в землю, оставляя на поверхности только голову. С этого момента ей не приносили ни пищи, ни
воды, а деньги, поданные прохожими (подать милостыню в этом
случае считалось богоугодным делом), разрешалось употребить
лишь на помин души усопшей.
77
Однако крайнее проявление конфликта между супругами явля-
лось скорее вопиющим исключением из правил традиционного патриархального уклада. Церковь не только следила за частной жизнью
своих прихожан, но и терпеливо воспитывала, обуздывала и смягчала «грубость» царящих в средневековую эпоху нравов. Церковь
всемерно поощряла «многочадие» и превозносила женщину-мать.
Священнослужители признавали возможность существования
любви между супругами, под чем, однако, понимали чисто платонические отношения, называемые «святым делом». В то же время
интимная жизнь мужа и жены дозволялась и считалась нормой супружеских отношений [72: с. 83]. Однако фундаментом брака
должна была быть его духовная составляющая — любовь супругов
и любовь к Богу, которые сливались в одно чувство, поскольку «сам
Бог любы есть» [72: с. 88].
Идеальным браком при таком подходе было пострижение обо-
их супругов в монашество, неоднократно описанное русскими летописями.
Итак, перед средневековым человеком открывалось два возмож-
ных, одобряемых духовными отцами, пути — пострижение в монашество или создание семьи, существование которой, в свою очередь,
должно было подчиняться не только православным законам, но и
строгим моральным правилам, установленным обществом.
Семья, роль и место в ней женщины
Крестьянская семья. Российская семья, особенно семья кре-
стьянская, традиционно была многопоколенной, что было обусловлено, прежде всего, экономической необходимостью — бремя трудовых и хозяйственных забот ложилось на плечи всех ее членов.
Под одной крышей могли жить или, — что бывало чаще, —
уживаться несколько десятков близких и, возможно, дальних родственников и свойственников — представителей нескольких поколений, в числе которых — хозяин с семьей, его родители, братья и
их семьи, незамужние сестры, сироты и т. д. По традиции молодые
отправлялись жить в дом родите лей мужа, и далеко не всегда от-
78
ношения невестки с новыми родственниками, в первую очередь со
свекровью, складывались действительно по-родственному.
В крестьянских семьях хозяина дома называли большаком, а
главную женщину в семье — жену или мать большака — большухой. Являясь полновластной хозяйкой в доме, она выдавала продукты, совершала покупки всего необходимого для семьи, распределяла хозяйственные обязанности среди родственниц.
Все важные вопросы, касавшиеся повседневной жизни домо-
чадцев, обсуждались на семейном совете, участие в котором могли
принимать только взрослые мужчины.
Неприметными фигурами в семье были «старые девы». В
народе бытовало мнение, что «в девках засиживаются» лишь те, кто
имеет серьезные физические изъяны или нравственные проблемы. К
«старым девам» в миру относились настороженно или вовсе издевались и насмехались над ними, используя богатый арсенал оскорблений, среди которых было прозвище «вековуша».
Отношение таких женщин к своей незамужней доле ярко ха-
рактеризуют многие народные пословицы и поговорки — «Без мужа жена всегда сирота», «Жизнь без мужа — поганая лужа» и др.
Судьба «засидевшихся в девках» женщин была незавидна: где
бы они ни проживали — при отцовском ли доме, заботясь о престарелых родителях, или в семье старшего брата, воспитывая его детей
и помогая вести хозяйство, до конца своих дней эти женщины были
полностью зависимы от старших мужчин в семье.
Взрослые сыновья, как правило, продолжали жить в родитель-
ском доме. Но как бы ни сложилась их жизнь, неизменным оставалось нравственное правило — престарелые родители оставались с
младшим из сыновей, который должен содержать мать с отцом и по
мере сил заботиться о них.
Положение женщины в знатной семье. Если жизнь простых
женщин — крестьянок и горожанок, наполненная тяжелой работой
и домашними хлопотами, допускала проявление определенной самостоятельности и свободы в поведении и общении, то для представительниц высших сословий самореализация в обществе теоретически исключалась.
79
Мир знатной женщины был ограничен теремом, который она
покидала нечасто и обязательно с согласия главы семьи. Теремное
затворничество, уходящее корнями в глубь веков, было «особой
жизненной идеей», «особой формой жизни» для жен и дочерей из
высших сословий на протяжении всей допетровской эпохи.
В научной литературе существует несколько концепций воз-
никновения теремной системы. По мнению некоторых историков,
она была заимствована у Византии и утвердилась на Руси вскоре
после принятия христианства. Необходимость держать девиц в тереме связывается с представлением о женщине как о «сосуде греха», искушающей и соблазняющей мужчин только одним своим
появлением. Существует также мнение, согласно которому теремное затворничество формируется со времен татаро-монгольского
нашествия на Русь и было вызвано стремлением не допустить «увода в полон» женщин. Кроме того, терем якобы надежно обеспечивал необходимое условие браков — девственность невесты.
Жизнь «теремной затворницы» кажется эмоционально бедной
и предсказуемой. По сообщению австрийского дипломата и путешественника С. Герберштейна, побывавшего в России в первой
четверти XVI в., представительницы княжеских и боярских родов,
«заключенные дома, они только прядут и сучат нитки, не имея совершенно никакого права и дела в хозяйстве» [52: с. 188].
Немногие аристократки могли допускаться мужьями к деятель-
ному участию в управлении хозяйством. Такая супруга и мать всем
своим поведением должна являть пример для домочадцев — раньше
всех вставать, позже всех ложиться и целый день трудиться как пчела — надзирать над служанками, составлять меню семейного стола,
следить за починкой одежды, заготовками пищевых запасов и т. д.
Так было в теории. Заглянуть в реальную повседневную жизнь
жен феодалов и богатых купцов позволяет руководство по организации домашней жизни XVI в. «Домострой». Составители «Домостроя» рисуют умозрительный образ идеальной жены, одновременно бичуя существовавшие в действительности нравы. В реальности
теремные затворницы отнюдь не всегда бывали послушны мужьям,
могли с ними и поспорить и повздорить, несмотря на возможность
80
побоев со стороны супругов. Кроме рукоделья, знатные жены много
времени проводили в общении. Богатый дом был полон людей —
женской и мужской челяди, родственников и приживалок, которые,
разбредаясь по городу, собирали новости и сплетни. Госпожи часто
заводили среди слуг любимчиков — женщину «рабу» или мужчину
холопа, с которыми обо всем советовались. Доверенные слуги, в
свою очередь, наушничали в доме. Госпожи разбирали конфликтные ситуации своих служанок, а бывало, и мужской челяди и наказывали их за дурные поступки и дерзости. Жены и дочери, живущие
в высоких теремах, посещали церковь, ходили в гости к родственницам и знакомым женщинам равного социального статуса, иногда
отправлялись в паломнические поездки. Они любили наряжаться и
украшаться, получать и дарить подарки, не советуясь с мужем, из
дома которого таинственным образом убывали вещи. Немалую радость в жизни богатых женщин составляли вкусные яства и напитки. Знатная древнерусская дама нередко имела отдельные от хозяйских, личные, «захоронки» любимой еды и питья, которыми лакомилась одна и угощала приходивших к ней гостий. Когда госпожи
собирались на свои посиделки, то пили алкогольные напитки —
пиво, вино, мед. Это вызывало возмущение составителя Домостроя,
который требовал, чтобы жены пили «бесхмельную брагу и квас —
и дома и на людях» [20: с. 222].
Хотя ученость книжная не входила в число главных добродете-
лей древнерусской женщины, мы предполагаем, что большинство
обитательниц теремов были грамотны. В русском средневековом
городе читать и писать умели даже многие рядовые горожанки, тем
более некоторое образование приличествовало знатной женщине,
хотя бы для того, чтобы она могла стать хорошей христианкой: знала бы Священное Писание, могла бы прочитать молитвословия.
Княгини, боярыни, жены стольников, посадников, и, вероятно, жены менее важных служилых людей находились в переписке с родителями, родственницами и мужьями, когда те бывали в ратных походах. В письмах женщины справлялись о здоровье, сообщали семейные, и не только, новости. Хорошо известный в науке пример —
письма инокини Ольги (боярской дочки, позднее царевны Ксении
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]