Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Введение в историю и культуру повседневности русского средневековья. Учебное пособие
.pdf
51
набитые мехом или шерстью, использовались для различных подвижных игр. Размеры мячей варьировались от 2 до 15 см в диаметре. Большими мячами могли играть ногами. Средневековый кожаный мяч — покупная недешевая игрушка ремесленного производства, сшивался мяч из трех кусков кожи, швы часто обрабатывались
серебряной или бронзовой проволокой.
Археологи находят достаточно много средневековых игрушек,
ориентированных на девочек. Прежде всего это примитивные деревянные куклы из дощечки или куска палки. Часто вырезалась только более или менее круглая головка, ножки и ручки отсутствовали.
Таких кукол удобно было пеленать в тряпочки, как грудных младенцев.
Для игр девочек предназначалась миниатюрная глиняная посу-
да: разных типов горшки, кувшинчики, сковородки, светильники.
Размеры игрушечной утвари — от 1 до 5 см. Примечательно, что
основная часть этих игрушек — продукция профессионалов гончаров, встречаются даже образцы, покрытые глазурью (так называемая поливная керамика, в Древней Руси дорогое и высокотехнологичное изделие) [21: с. 114–119].
Отдельно стоит рассказать об особенностях воспитания и взрос-
ления княжеских сыновей в XI–XV вв. После рождения княжича
отец-князь подыскивал для сына «дядьку» («кормильца») — наставника из числа авторитетных и преданных бояр (изначально старших
дружинников). Институт «дядек»-наставников очень древний, уходит
корнями далеко во времена, предшествующие образованию Древнерусского государства. Первый известный княжеский «кормилец» —
дружинник Асмуд, пестовавший в Х в. сына святой Ольги малолетнего Святослава Игоревича. Уже тогда, на заре российской истории,
кормилец воспринимался как явление традиционное.
Первые годы своей жизни княжич проводил с матерью на жен-
ской половине терема. В возрасте 3–5 лет над сыновьями из княжеских семей совершался обряд воинского пострига. В торжественной
обстановке (в удельный период в главном храме города, где княжил
отец) ребенку стригали волосы. Обряд, включавший также церковную службу, совершал священнослужитель. Например, волосы пя-
52
тилетнего Александра, прозванного потомками Невским, в 1225 г.
остриг епископ Симеон. Предполагают, что частью воинского пострига, при чем наиболее древней, было ритуальное усаживание
мальчика на боевого коня. Включал ли воинский постриг одевание
пояса для ношения оружия — символа воинского статуса — не известно, летописные сведения об обряде пострига княжичей крайне
лаконичны и деталей не раскрывают.
Постриг маленьких сыновей средневековых князей является
пережитком неких обрядов инициации взрослых мужчин, распространенных в глубокой древности у восточных славян. Отголоски
их сохранились у русских, украинских и белорусских крестьян до
конца XIX в. в обряде «постригов» годовалых детей.
После пострига мальчик покидал женскую половину дома. Под
присмотром дядьки-боярина начиналась усиленная воинская подготовка будущего полководца. Малолетнего княжича обучали владеть
мечом (сначала деревянным), держать дистанцию в ближнем рукопашном бою, стрелять из лука, метать короткое копье (сулицу) и
т. д. В целом подготовка древнерусского князя предполагала владение всеми видами оружия своего времени. Конечно, потомственного военачальника, который в средневековом мире обязан был быть
прирожденным кавалеристом, рано начинали обучать верховой езде
и навыкам конного сражения.
Одновременно княжич получал образование, достаточное для
выполнения функций христианского правителя на Руси: его учили
читать, знакомили с важнейшими религиозными книгами, некоторыми произведениями древнерусской и переводной литературы,
касавшимися истории его рода, ратного и политического искусства.
Так, к кругу чтения древнерусских аристократов относились, например, отечественные летописи, Поучение Владимира Мономаха,
жития святых из династии Рюриковичей, приключенческий роман
«Александрия» (перевод знаменитого в средневековой Европе сочинения о вымышленных похождениях Александра Македонского).
Княжич нередко осваивал несколько иностранных языков. Это были языки соседних народов, с которыми предстояло воевать и договариваться.
53
Следующая важная веха в жизни княжеского сына — первое
участие в настоящем сражении. Обычный возраст боевого крещения княжича — 12 лет [7: с. 301]. К этому времени он мог уже несколько лет номинально княжить (занимать «стол») в каком-нибудь
городе.
Социальная зрелость наступала со вступлением в брак. Абсо-
лютное большинство русских князей в XI–XIII вв. женились в возрасте от 15 до 20 лет. Средний брачный возраст княжеской дочери
составлял около 12–13 лет [56: с. 113–115]. В XIV–XV вв. действовали близкие возрастные стандарты. Индивидуальные жизненные
обстоятельства весьма часто заставляли спешить с браком или его
откладывать. Например, великий князь московский Иван III женился в 12, а его сын и наследник Василий III — в 26 лет.
Ученичество
В середине ХХ в. при археологических раскопках в Новгороде
были обнаружены берестяные грамоты — письма на листах из березовой коры — неизвестный до того времени тип исторического источника. К великой удаче археологии, Новгород, один из крупнейших культурных центров средневековой Руси, был основан на почвах с уникальным химическим составом, благоприятным для сохранения
артефактов из органики (коры, дерева, кожи и т.д.). Количество
найденных берестяных грамот все время растет (на 2020 г. — их более
1 100). Позднее кроме Новгорода древнерусские письма на бересте
были найдены в Твери, Москве, Пскове, Рязани и в некоторых других
старинных городах России, а также на территории современных Украины и Белоруссии. Открытие берестяных грамот заставило пересмотреть существовавшие ранее представления об уровне грамотности в
средневековой Руси. Ученых удивил широкий социальный спектр лиц,
писавших письма, — не только мужчины, но и женщины из рядовых
горожан владели грамотой. В Новгороде в культурных слоях XIII в.
был найден целый комплекс упражнений на бересте, принадлежащий
учившемуся писать мальчику Онфиму. В своих «тетрадях» 6–7-летний
ребенок развлекался рисованием человечков, которые стали настолько
54
известны и узнаваемы, что в настоящее время относятся к символам
города Новгорода.
То, что обучение было обычным делом для городских детей, пре-
красно иллюстрирует берестяная грамота второй половины XIV в.,
известная как грамота № 687. Новгородец посылает указания своей
жене: «…масло себе купи, а детям одежду [купи], [того-то — очевидно, сына или дочь] отдай грамоте учить…». Как видим, отдать ребенка
в учение стоит в ряду других повседневных забот.
Основной формой образования в рассматриваемую эпоху было
ученичество [97: с. 61–66]. Существовали различные уровни обра-
зования: элементарная грамотность и форма высшего образования — «учение книжное».
Купцы, посадские люди и зажиточные крестьяне, платившие
учителям, были люди прагматичные, они хотели, чтобы сын не был
невеждой в вере и освоил грамоту, нужную для ведения деловых
записей. Отцы из средних слоев не желали тратить деньги на лишенное практического применения «учение книжное», которое к
тому же отрывало бы парнишку от освоения ремесла или помощи
родителям по хозяйству.
Продолжение образования было доступно в индивидуальном
порядке для монахов и некоторых склонных к любомудрию (философии) аристократов. К последним принадлежал боярин Ф.М. Ртищев, основавший в 1639 г. при Андреевском монастыре одно из
первых в Центральной России училищ повышенного уровня, где
углубленно изучали греческий язык, красноречие и богословскую
литературу, знакомились с польским и латинским языками [29:
с. 257–258].
В Х–XIV вв. обучением детей чтению и письму занималось ис-
ключительно духовенство, так как разделения на светское и религиозное образование не существовало, и служители Церкви в средние
века являлись не только наиболее просвещенной частью общества,
но и единственными профессиональными носителями книжного
знания. Занятия могли проходить в церковных школах, на дому у
священника или дьячка, а для ученика (ученицы) из знатной или
очень богатой семьи — в родительском тереме. С XV в. к учителям
из духовенства прибавились светские «мастера грамоты» — пис-
55
цы, переписчики книг на продажу, подьячие, начетчики и другие
грамотные миряне, имевшие возможность и желание в частном порядке обучать детей за плату.
Обучение детей у «мастеров грамоты» традиционно начина-
лось с 7 лет и длилось примерно два года, но точного срока не существовало, все зависело от скорости освоения учеником программы и желания родителей платить за дальнейшее образование чада.
Небесными покровителями учащихся были византийские свя-
тые братья — Кузьма и Демьян. К седьмому дню рождения городские родители часто дарили своим детям маленькие нагрудные иконы с изображением Кузьмы и Демьяна, держащих символы грамотности — стилосы — остроконечные стержни из металла или кости
для письма по восковым табличкам. В России стилос назывался
«писало» и был необходимым инструментом не только для письма
на восковой табличке (так называемой «цере»), но и для создания
(процарапывания) берестяных грамот. Начало учебы в школе приурочивали к празднику святого Наума (1 декабря)
5
или святых
Кузьмы и Демьяна (1 ноября). В типичных городских школах «мастеров грамоты» обучались только мальчики. Группа из 8–10 ребят,
посещающих вместе занятия, называлась «дружина». Сначала заучивали азбуку, затем слоги. Навыки письма и чтения формировались параллельно. В «базовый курс» элементарного образования
входило освоение счета в пределах 100, реже — 1 000, и арифметических действий при помощи ручного счета (с использованием
пальцев и суставов). Детей также обучали церковному пению. Из
числа наиболее разумных и прилежных старших по возрасту
школьников учитель выбирал себе помощников — старост. Они
следили за дисциплиной, школьным имуществом, могли при необходимости заменять преподавателя [6: с. 25, 138–139]. Ученик вставал рано утром, умывался, кланялся святым образам, родителям и
отправлялся в школу, которая чаще всего находилась в доме учителя — церковнослужителя или светского «мастера грамоты». В школе мальчик клал свою шапку на полку для ученических головных
уборов, в холодное время года снимал верхнюю одежду. Заходя в
комнату для занятий, он кланялся иконам, учителю и всей «дру-
5
Здесь и далее числа указаны по юлианскому календарю.
56
жине». Ученики сидели на лавке за общим длинным столом. Место,
которое следовало занять, указывал учитель.
Занятия начинались «с повторения задов» — то есть с переска-
за детьми пройденного накануне. Затем «дружина» вместе с учителем вставала и произносила короткую молитву: «Господи Иисусе
Христе Боже наш, содетелю всякой твари, вразуми мя и научи
книжного писания и сим увем хотения Твоя, яко да славлю Тя во
веки веков, аминь!».
За молитвой следовала вторая часть учебного дня. Староста бе-
режно выдавал ученикам книги — огромную духовную и материальную ценность. Книги, по которым учились грамоте, принадлежали либо лично «мастеру», либо школе. Неаккуратное и неуважительное обращение со Священным Писанием и молитвословами
само по себе являлось делом кощунственным, к тому же рукописный фолиант и даже печатная книга в эпоху зарождения книгопечатания (XVI в.) — эквивалент целого состояния. Поэтому от школьников требовали благоговейного отношения к запечатленному слову. «Книг аще кто не бережет, таковый души своей не бережет» —
говорится в одном из дидактических текстов XVII в. Детям объясняли, что книги на лавку ни в коем случае класть нельзя, также запрещается закрывать книгу со вложенной указкой, листать попусту
и, конечно, нельзя слишком разворачивать фолианты и загибать в
них листы.
Прочтение каждой книги означало завершение этапа обучения
и отмечалось совместной трапезой. Окончив азбуку, перед тем как
приступить к Часослову, ученик являлся в школу с горшком молочной каши (лакомство для небалованных средневековых детей) и
деньгами, предназначенными учителю. Каша съедалась «дружиной», ученики же разбивали горшок на школьном дворе, метая в
него палки. Тот же самый обряд происходил, когда ребенок переходил от Часослова к Псалтыри и т.д.
Уборка помещения возлагалась на учащихся. Назначенные
школьники должны были подметать и мыть полы, лавки и стол.
Они же чистили и топили печь, заботились об освещении. В типичном бревенчатом городском домике, где чаще всего располагалось
училище, естественное освещение было скудное, а в зимнее время,
даже в дневные часы требовались дополнительные источники света.
57
Несколько тонких длинных щепок (лучин) закрепляли в металлическую подставку с коваными вилками (светец). Внизу ставился ушат
с водой, в который падали угольки сгорающей щепки. Кроме пожарной безопасности вода действовала как отражатель и усилитель
света. Дежурные ученики следили за лучиной и меняли воду под
светцом.
Занятия прерывались на обеденный перерыв. «Дружина» куша-
ла в школе; ели из общего горшка, каждый своей деревянной ложкой. Питание учеников вскладчину обеспечивали родители.
Во время занятий отходить во двор «ради нужды» разрешалось
не более четырех раз. Учитель и староста следили за тем, чтобы отпросившийся ученик сразу же возвращался к «дружине», а не шатался бы праздно. Перед тем как сесть за стол, выходивший обязательно мыл руки.
Шуметь в школе и рядом с ней строго-настрого запрещалось.
Горластая молодежь могла вызвать недовольство соседей, которые
донесли бы церковному начальству, и «мастеру грамоты» запретили
бы содержать школу. Любое нарушение школьных правил, плохое поведение, а также лень и нерадение к учебе влекли физическое наказание. Вообще в эпоху древности и средневековья в мировом масштабе
понятия «учение» и «наказание» были неразрывно связаны. «Розга ум
вострит, возбуждает память» — читаем в русской азбуке, изданной в
1679 г. Однако свирепость тогдашней педагогики не следует преувеличивать. И на идеологическом, и на практическом уровне порка розгами, запирание в чулане и другие нравственные и физические мучения учеников не были самоцелью и единственным возможным средством воспитания. Стоглавый Собор в середине XVI в. рекомендовал
учителям воздействовать на детей: «не яростью, не жестокостью, не
гневом, но радостным страхом и любовным обычаем, и сладким поучением, и ласковым утешением» [83].
Сигнал к окончанию занятий — колокольный звон, призываю-
щий на вечернюю службу. Ученики, встав, хором произносили знаменующие окончание занятий молитвы и отправлялись в храм. После вечерни отроки шли домой — начиналось свободное время.
58
3. БРАК И СЕМЬЯ
Брак в дохристианский период
Исторические источники, описывающие условия и порядок за-
ключения брака в дохристианский период, как и древние свадебные
ритуалы восточных славян, немногочисленны и отрывочны. Тем не
менее русские летописи и церковные наставления, появившиеся
после крещения Руси, позволяют сделать некоторые выводы.
«Умычка», «увод», «увоз», т.е. похищение невест, — являлось
древнейшей и едва ли не наиболее распространенной формой заключения брачных уз у восточных славян [54: с. 131].
Благоприятным для «умычки» временем считался период с
ранней весны до середины лета — с праздника в честь богини «женитвы» Лады, приходившегося на «Красную горку», до дня Ивана
Купалы. Создание семейного союза нередко сопровождалось различными обрядами, такими, например, как плескание водой, обладавшей, в представлении славян, магическими свойствами, вождением молодых вокруг дуба и др.
В народе, «на простых людех», этот языческий свадебный пе-
режиток не потерял своего значения и после принятия христианства, вплоть до XIII–XV вв. [72: с. 70]. Более того, на севере и в Зауралье браки «уводом» сохранялись еще в начале ХХ в., но уже как
красивый брачный ритуал, которому предшествовало обсуждение
матримониальных планов родственниками жениха и невесты, и
преимущественно в крестьянской среде. Не менее распространенным явлением, по мнению многих историков, была и покупка женщин с последующей свадьбой, что также подтверждается как
древними известиями, так и многочисленными упоминаниями в
позднейшее время [54: с. 131]. Однако следует заметить, что среди
исследователей нет единства в трактовке индоевропейского термина «veno», который мог означать как выкуп за невесту, так и «приданое» [72: с. 71].
Примечательно, что с утверждением христианства похищение
стало рассматриваться Церковью как особенно вредный пережиток
59
язычества и более тяжелый, по сравнению с куплей девушек, проступок, наказание за совершение которого присутствовало в праве
многих славянских народов.
В конце дохристианского периода на большей части Киевской
Руси создание семьи предполагало заключение брака.
Свадьба включала множество ритуалов и обрядов, многие из
которых после принятия новой религии были органично вписаны в
ткань церковного венчального церемониала.
Первым шагом на пути к браку были «заручины» или обруче-
ние — невеста, по обычаю, вкладывала свою руку в руку жениха,
при этом молодые обменивались подарками, наиболее ценными из
которых являлись яблоко, символизировавшее, по всей видимости,
плодородие и благополучие будущей семьи, петух или черная курица [54: с. 132]. Затем девушка в сопровождении участников действа отправлялась в дом жениха, где родственники мужчины встречали ее медом и хлебом, осыпали зернами злаков, маком, горохом и
т. д., которые должны были способствовать плодовитости и достатку будущей семьи. После этого невесту троекратно водили вокруг
очага, домашним богам которого ей отныне надлежало поклоняться. Наконец, ее усаживали на звериную шкуру, вывернутую мехом
вверх, торжественно расплетали косы — признак девичества — и
укладывали волосы под фату. В соответствии с традицией, в знак
подчинения жена разувала мужа, а он, в свою очередь, наносил ей
символические удары плетью. В заключение новобрачных облачали
в новые рубахи, торжественно провожали до брачного ложа и укладывали.
Свадебная терминология, по большей части используемая и
поныне не только в русском, но и в украинском, белорусском, болгарском, сербском, словенском и других языках, имеет общеславянские корни, уходящие в глубь веков. Этимология слова «свадьба»,
например, восходит к славянскому термину «сватьба», производному от корня «сват», т.е. «свой». Слово «веста» означало «знакомая»,
а «невеста» («невеста»), соответственно, — неизвестная роду жениха, новый член семьи; «жених» — существительное, производное от
глагола «женить», указывало на того, кто женится [92]. Происхож-
60
дение терминов «суженая» — та, о которой судили сваты, и «обрученная», договорившись о свадьбе, с которой, родственники жениха
и невесты били рука об руку, непосредственно относилось к архаичным брачным обрядам.
У восточных славян, как, впрочем, и у многих европейских
народов в древности, существовала как моногамия, так и полигамия
(многоженство). В некоторых восточнославянских племенных союзах — у вятичей, радимичей и северян (содержащих две или три
супруги) многоженство было достаточно распространенным явлением вплоть до начала XII в., в других же — правом иметь несколько жен, вероятно, обладали лишь представители знатных родов.
Многие князья, по летописным свидетельствам, содержали не только несколько законных жен, но и большое число наложниц. Самым
известным примером древнерусской полигамной семьи являлся гарем князя Владимира Красно Солнышко до принятия христианства
в Вышгороде, Белгороде и Берестове, насчитывавший, согласно
«Повести временных лет», пять жен и восемьсот наложниц [64: летописные события под 980 г.]. Впрочем, вполне возможно, летопись
сгущает краски, сильно преувеличивая число наложниц, и изображает Владимира-язычника чудовищным распутником, чтобы подчеркнуть нравственное преображение князя после крещения.
После принятия христианства Церковь развернула активную
борьбу с полигамией.
Супружеская жизнь подавляющего большинства восточных
славян — рядовых членов общины, без сомнения, полностью соответствовала общепринятым нравственным нормам, что подтверждают даже иноземные путешественники, заметки которых, как
правило, были далеки от объективного отражения реальности. Иностранцы не раз отмечали не только удивительную преданность славянских и русских жен, но и крайнее ее проявление — согласие и
моральную готовность женщины в случае смерти супруга добровольно уйти из жизни. В то же время случаи супружеской измены,
подлежавшие суровым наказаниям, включая смертную казнь, имели
место уже в дохристианский период [54: с. 134].
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]