Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Актуальные проблемы современного информационного общества социально-философский анализ. Кн.4. Монография
.pdf
рой и на базе которой далее разворачивается вся логика субъективных
рассуждений и объективированная логика принятия практических
решений. (Отметим, что в данном случае мы не рассматриваем алогичные процессы субъектности и деятельности). В целом аксиоматику можно разделить на два типа: естественную и искусственную.
Естественная аксиоматика онтологична. Она не произвольна.
Она вытекает из общих законов бытия Мира в целом или его отдельных частей – и в этом смысле естественна. Естественная аксиоматика
в итоге интегративна (имеет тенденцию к объединению), холистична
(целостна). Здесь появляются общие интегративные языки науки и
философии.
Искусственная аксиоматика исходит не из естественных объек-
тивных законов бытия, а из потребностей, интересов, желаний, сентенций или особой логики создающего ее субъекта. Эта вторая аксиоматика не естественна, т. е. искусственна, несет в своей основе неестественное многообразие и/ или произвол желаний субъекта (житейских, чувственных, научных, философских, прагматических, утилитарных и пр.).
Искусственная аксиоматика в итоге плюралистична (множественно-логична) или даже эклектична (множественна и не имеет логики сопоставления). Она неповторимо эксцентричная, парциальная (в
ней часть, т. е. желания и цели эго-эксцентричного субъекта, доминирует над целым, т. е. объективно-мировым). Здесь продуцируется
множество языков бытовой жизни (нарративы), субкультур, разнообразие языков науки, философии, искусства, что в целом ведет к «Вавилонскому столпотворению» языков, логик, аксиоматик и их носителей. Чем более развивается и «размножается» искусственная аксиоматика, тем дальше она отходит от естественной, тем меньше в ней
природно-мирового ума, тем больше без-умия. Поэтому совершенно
не случайно вершиной новейшей анти-онтологичной (объективнобезосновной, фантазийной) философии от «искусства карнавала» стал
постмодерн. Он совершенно правдиво утверждает метод шизоанализа, а сама философия постмодерна при этом становится шизофилософией. Это правдивый закономерный итог плюрализма искусственных
аксиоматик. В подобного рода парадигме применительно к научному
и научно-философскому знанию становятся возможными: смена языков науки, смешение языков науки, постулирование разрыва нравственных оснований и языков науки и пр.
Примером может служить работа швейцарского экономиста
П. Ульриха «Критика экономизма» (2003) [4]. В ней П. Ульрих,
21
рассуждая о замене одного языка теории на другой язык, пишет о возможности смены ценностного языка на иной язык и провозглашает
свободу от ценностных суждений в науке. Он пишет, что Макс Вебер
«аргументировал в пользу понимания наук об обществе как свободных от ценностных суждений, но все же по их предпосылкам связанных с ценностями культурологических наук» [3, с. 83].
В культурной сфере также может существовать множество алгоритмов понимания, следования и поведения. М. М. Бахтин доказывает,
что гротески, арабески и бурлески – это исконные западные формы народной фантазии. В данной смеховой культуре Запад чувствует себя
«в своей тарелке». Тема ничем не ограниченного потребительского
счастья и потребительства оказывается для культуры Запада непреходящей. Такая «культура» неотъемлемо включает ряд форм и логик поведения. Это дележ награбленного, безмерное ликование, а затем –
хоть потоп. Этот образ жизни метко выражен словами одного из комедийных героев фильма Л. И. Гайдая: «Украл, прогулял – в тюрьму,
украл, прогулял – в тюрьму. Красота!» А если это еще и безнаказанность, не грозит никакая тюрьма, то тем более – красота! Отсюда – героика многих современных фильмов, воспевающая пиратство, грабителей банков, автомобилей и пр., культ насилия, засилье боевиков
(также захватившая российский кинематограф и телевидение).
Особым периодом в существовании западной цивилизации явился период Средневековья. Здесь жесткие догматы церкви и теоцентризм мировоззрения, идеологии и социального бытия в целом запретили свободу карнавала. Жажда удовольствий «ушла в подполье».
У высших слоев общества она ограничивалась тайными разгулами «за
толстыми стенами» или официальными празднествами высших особ,
но и здесь периодически устраивались карнавалы свободы «в масках».
А простонародье периодически гуляло лишь в кабаках и на площадях.
С этого времени карнавал был взят под контроль государственной силой. Возникло то, что впоследствии на примере современной
ему жизни гениально описал А. И. Герцен. Он повествует о карнава-
лах, происходящих под полным контролем «силовых структур».
В обществе происходит удивительное явление – огосударствление
праздничной жизни. А. И. Герцен осуждает его как «демонстрацию
управляющей силы среди мира масок».
Отметим, что эпоха Средневековья сыграла удивительную роль
в обуздании безмерной свободы поздней античности и в создании неких новых гносеологических построений, в которых относительная
свобода мысли могла существовать лишь в довольно жестких ограни-
22
чивающих формах – номинализма и реализма схоластических рассуждений. И эта гносеологическая средневековая традиция сыграла
особую роль в дальнейшем развитии философии и науки всей европейской цивилизации. Соответственно, подчеркнем особую роль
средневековой схоластики, а также герменевтики в формировании
метафизической логики.
Так, в средневековой традиции была создана философская концепция универсалий и теория познания как теория репрезентации,
которая затем своеобразно продолжалась в разные исторические периоды развития западной философии и науки. Чтобы более глубоко
разобраться в этом важнейшем философском феномене западной
мысли, обратимся к основным идеям схоластической гносеологии.
Как известно, она представлена двумя главными направлениями –
реализмом и номинализмом, тесно связанными со средневековой философской теорией языка – герменевтикой. Напомним, что герменевтика (от имени греческого бога Гермеса – посланника Зевса, толкователя вестей) зародилась как учение о толковании религиозных священных текстов, чтобы, во-первых, сопоставить разные воспоминания
апостолов о Христе (Евангелие и пр.), а во-вторых, чтобы толковать
тайные божественные смыслы, содержащиеся в священных писаниях.
Главный смысл герменевтики шел, естественно, не от природной, а от божественной сверхъестественной реальности, в связи с чем
и последующая герменевтика в ее поздних вариантах Нового и особенно Новейшего времени также имеет исходно идеалистический
смысл (объективно-идеалистический или субъективно-идеалистический в разных герменевтических вариантах). Но далее разворачивание
(исходно схоластического) номиналистического и реалистического
мировоззрений шло удивительными путями развития индуктивных и
дедуктивных логик и концептов.
Два теоретико-познавательных проекта: метафизический и
диалектический (шире – системно-синтетический)
Развитие науки как целого социального института Нового времени, формирование особого направления научной философии (опирающейся на науку), а позднее – философии науки (где уже новая западная неклассическая недиалектическая философия задает конструкты науке) определило очень интересную эволюцию «старых» идей
в новых ситуациях. В средневековой традиции безраздельное мировоззренческо-идеологическое господство теоцентризма позволяло
существовать лишь «скрытому свободомыслию» схоластической
23
философии и практически не выпускало на мировоззренческий уровень естественные науки.
Но как только внешний диктат снимается, свободомыслие вырывается наружу и, в том числе, переходит в эйфорию сверхсвободного мышления (как известно, чтобы разогнуть стержень, надо его
перегнуть). Этот либерализм мысли начинается в период Возрождения и Нового времени: 1) «Богу – богово, кесарю – кесарево»: можно
речь вести и о человеке; 2) в виде деистических взглядов (Бог дал
первотолчок Миру, а затем все происходит по законам науки, механики); 3) секуляризованного нерелигиозного мировоззрения (у Бога
свои законы, а у науки – свои); 4) атеистического научного мышления
(Бога нет, есть только естественные законы науки); 5) богоборческого
мышления (борьба против религиозных взглядов за истинно
научное мышление, а вместе с этим – борьба с духовными моральнонравственными законами). Но далее вновь вспомним слова
Ф. М. Достоевского: «Если Бога нет, то все дозволено!»
Подчеркнем, что наука и научная философия Нового времени
в наибольшей степени придерживались «твердо установленных» законов классической механики. В это же время формируются научные
методы философии: 1) индуктивный (идущий от эмпирической физики, где путь умозаключений – от конкретных данных опытов к их
обобщению и эмпирическим законам) и 2) дедуктивный (идущий
от математики, где путь умозаключений – от аксиом к теореме и
к конкретным задачам). А в философии идет становление научной
метафизики. Далее, с середины XVIII до середины XIX веков, формируются уникальные системы немецкой классической философии
идеализма и материализма, впитавшие в себя не только достижения
знаний механической картины мира, но также эволюционных законов
природы и общества, раскрытых в более поздних достижениях наук.
Философско-научная метафизика перерастает в философско-научную
диалектику, шире – в системно-синтетическое учение.
Но этот трудный путь диалектизации философско-научного
знания смогли преодолеть не все философы и ученые. Вершина западной синтетической мысли – немецкая классическая философия –
оказалась слишком сложной, всеобщей, синтетичной и недоступной
для ряда ученых преимущественно эмпирических направлений,
а также для философов, предубежденно относившихся к строгим
всеобщим синтетическим логическим системам.
Поэтому еще одно направление западной мысли развивается параллельно с классикой и получает название неклассической западной
24
философии. Главное отличие этой философии – отрицание всеобщности философских начал, строгой единообразной логики вывода законов знаний по пути от всеобщего – к особенному, частному и единичному. Сюда вошел целый спектр философских построений – от
желаний человека, от искусства, от эмпирических наук и т. д. Но как
любое философское течение, оно должно было принять и собственную неклассическую логику построений. Такая главная неклассическая логика, во-первых, была почерпнута из средневековой схоластики в виде логик номинализма и реализма. Во-вторых, были использованы идеи ранней научной метафизической (еще не диалектической)
философии, где возродились и развились индуктивные и дедуктивные
методы познания, но при этом они еще не синтезировались в целостное учение на базе синтетической логики.
Эта неклассическая логика вобрала в себя спектр следующих
идей. Во-первых, она содержала в себе двойственность исходных начал логических построений номиналистического и реалистического
плана. Во-вторых, она опиралась на исходно идеалистические конструкции схоластики. В-третьих, от научной логики механицизма она
взяла разработанные алгоритмы преобразования аксиоматических начал в конечные результаты, т. е. стала алгоритмической. Далее эта логика прошла свой путь развития, привнесла нечто новое в совокупность предшествующих идей. Она использовала разработанную в более позднее время теорию вероятности, применив ее ко всем этапам
разработки логических оснований и процедур – к аксиомам, алгоритмам и результатам. В итоге данная логика стала исходно гипотетичной, парциальной, плюралистичной (а позднее эклектичной), вариативной, многозначной.
Таким образом, в философии и науке Запада с конца XVIII века
формируются по сути альтернативные направления – классическое и
неклассическое (в науке – позитивизм).
Первое создает целостные системы мироздания и диалектику как
учение о всеобщих законах развития и преобразования мира. Поэтому
научно-философские проекты данного направления можно обозначить
как интегративно-холистические, или диалектические (они стали
преобладающими также и в отечественной науке советского периода).
Второе, неклассическое, направление создает свою идейномножественную логическую базу, в связи с которой разрабатываются
вариативно-парциальные, или метафизические (идущие от науки
XVII–XVIII веков) проекты. По неклассическим направлениям развития философского и научного познания XIX–XXI веков нарастает
25
произвольность исходных постулатов и результатов. При этом, как ни
парадоксально, и в научном мышлении позитивизма (затем прагматизма, утилитаризма) оказываются исходно заложены средневековые
«эмбрионы» интеллектуальных упражнений схоластики.
С одной стороны, это индуктивно-логическая традиция, идущая
от номинализма, который формально признает предметы окружающего мира, но фактически оперирует с понятиями этих предметов,
которые могут трактоваться более или менее произвольно.
С другой стороны, это дедуктивно-логическая традиция, идущая
от реализма, а еще глубже – от мира идей Платона, идей как единственных истинно реальных потусторонних сущностей, из которых
происходят все вещи вокруг нас и мы сами. Эта платоническая реалистическая традиция признает реальными лишь общие идеи или их
взаимосвязанные группы – «аксиоматики», которые затем накладываются своими идеальными законами на окружающий мир и, как полагают, могут менять данный мир.
Отсюда – произвольность дедуктивных аксиоматик, которые
в силу «верховенства» приходящего к субъекту знания-озарения стали обозначаться как гипотетико-дедуктивные (как более или менее
правдоподобные гипотезы). Вполне понятно, что философской основой таких идей служат логические конструкты, формируемые субъектами. Но к таким творческим субъектам это знание, в свою очередь,
приходит свыше как высшее озарение, которое воплощается в соответствующих аксиоматиках. А поскольку герменевтика изначально
выстроена на том, что одно и то же мировое послание свыше
разными субъектами, может трактоваться по-разному, то даже в случае единых мировых идей, их разнообразная вариативная интерпретация в виде разных «аксиоматик» и «схематик», по сути, запрограммирована герменевтикой.
Отсюда – полная допустимость произвольности и неопределенной множественности аксиоматик разных индивидуальных и социальных субъектов. А эти аксиоматики, в свою очередь, якобы обладая
высшим знанием и установками, могут изменять окружающий мир
в этих заявляемых произвольных направлениях. Это считается не
только возможным, но и необходимым с позиций именно так трактуемой «высшей целесообразности». Но если единое высшее знание
по-разному предстает в гипотетико-дедуктивных аксиоматиках, то из
этого вытекает, что каждая из аксиоматик отражает лишь некую (познанную именно ею) часть (возможно, и верную) всеобщего высшего
знания. Следовательно, гипотетико-дедуктивный метод построения
26
знания также неминуемо несет в своем сущностном содержании парциализм, т. е. знание не о целостном мире, а только о его части (в оп-
ределенной интерпретации).
Специфика построений и реализации метафизических проектов
Отмеченные выше принципы и особенности неклассической логики западной философии закономерно переходят в принципы западной науки и философии науки – форм позитивизма XIX–XXI веков.
Как известно, в научно-теоретических построениях основу составляет
та логическая база, которая затем разворачивается в соответствующей
гносеологии. Далее разрабатываются специфические методы проверки истинности знаний на основе принципов верификации, фальсификации, конвенции, когеренции, корреспонденции (в отличие от диалектико-гносеологических трактовок объективной, абсолютной, относительной истин и их главного критерия – практики).
Также во всех случаях имеет место уже упоминавшаяся выше
исходная средневековая герменевтическая традиция производства и
многозначного толкования понятий. Именно эта средневековая схоластика и герменевтика, традиционно, несмотря на инверсию религиозно-научных парадигм, вошла «в плоть и кровь» западной позитивистской научной метафизики. Поэтому, видимо, для западной науки
ключевым понятием является парадигма, т. е. то знание, которое является конвенциональным, принимается большинством сообщества
интеллектуалов, и даже не обязательно онтологичное (например, математическое естественно-аксиоматичное). Чтобы лучше понять прошлое, обратимся вначале к современности.
В 2000 году впервые была издана на русском языке работа американского философа и логика У. Куайна (1908–1997) «Слово и объект», написанная в 1960 году. У. Куайн писал для людей, которые
знают западные методологические традиции и поэтому легко понимают его, и таких читателей нет необходимости переубеждать.
У. Куайн пишет о различных парадоксах, о различных логических трудностях, о проблемах соотношения сущности и существования
и т. д. Как истинный западный философ, прекрасно знающий истоки
западного теоретизирования и методологические традиции, он пишет
специальный раздел по теме «Номинализм и реализм». Он отмечает:
«Одна такая проблема, традиционно разделявшая философов, – существуют ли абстрактные объекты? Номиналисты утверждали, что нет;
реалисты (в особом смысле слова) или платоники (как их называли
во избежание проблем со словом «реалист»), утверждали, что такие
27
объекты существуют» [2, с. 264]. И здесь рефлексия западной гносеологии и логики уже невозможна без средневековой схоластики.
Начиная со времен великих схоластов и до настоящего времени
вполне прояснилось, что и номиналисты, и реалисты исходили из двух
принципов: принципа раздельного дуализма (или материя – или идея) и
принципа антропоэгоцентризма. При этом они руководствовались
теорией познания как теорией репрезентации, согласно которой имеют место две независимые друг от друга субстанции (материальное и
идеальное). И они могут лишь репрезентировать друг друга. Согласно
принципу антропоцентризма, номиналисты исходят из того, что сущностью, т. е. репрезентантом, выступает материальное, а идеальное выступает в качестве существования, т. е. репрезентации. Реалисты же,
напротив, в качестве сущности принимают идеальное (репрезентант),
а материальное – в качестве существования, т. е. репрезентации.
И, следовательно, как совершенно точно пишет У. Куайн, для реалистов, принимающих идеальное в качестве сущности и репрезентанта,
абстрактные объекты с необходимостью должны быть, и по их исследовательской логике абстрактные объекты игнорировать нельзя.
Исторически показано, что, как пишет У. Куайн, философы
Запада «традиционно разделяются» на номиналистов и реалистов, и
перспектив для «подведения черты» их примирения и устранения
вечной коллизии не предвидится: реалисты всегда останутся реалистами, а номиналисты – номиналистами. Но дискуссия между ними
приводит к весьма существенной проблеме: что идеальное в качестве
репрезентанта (для реалистов сущности) – это одно, а идеальное в качестве репрезентации (для номиналистов существование) – это принципиально другое, в частности, для реалистов абстрактные объекты
есть, а для номиналистов – абстрактных объектов нет. Именно эта основа и традиция составляет логическую канву всей современной западной гносеологии и логики, проектов философий и наук.
Языки наук, научных проектов и методологий
Понятия номиналистических и реалистических концептов и основанные на них искусственные языки раскрывают суть так называемых автономных теорий, чистых теорий, которые являются следствием умозрительных упражнений, «свободы фантазии» и т. п. Исходные
аксиоматические теоретические гротески делают актуальной проблему теоретической строгости алгоритмических построений: в данном
случае теоретическая строгость выступает как возмещение объективности теоретика, когда теория в целом является умозрительной.
28
Так, язык науки для реалистов заключает в себе возможность
формулировки абстрактных объектов, а для номиналистов язык науки
исключает такую возможность. Соответственно, реалисты являются
адептами дедуктивных теорий, которые невозможно разрабатывать,
минуя абстрактные объекты, которые здесь составляют основу. А номиналисты являются адептами индуктивных теорий, которые, соответственно, невозможны без эмпирической базы, без методов математической, экономической или методов какой-либо еще статистики,
без методов теории вероятностей и т. п.
Так возникает проблема анализа языка с точки зрения двух
«ипостасей» идеального, когда идеальное выступает как репрезентант
(т. е. как сущность) и когда идеальное выступает как репрезентация
(т. е. как существование), а также проблема «перевода» с языка иде-
ального как сущности на язык идеального как существования, если
есть такая необходимость. Поэтому У. Куайн фактически задается вопросом о том, как распоряжаться языком науки при построении теории. Он пишет: «В нашем языке… стимульное значение предложения
наблюдения никоим образом не определяет, следует ли выделить какую-либо часть предложения как термин чувственных данных, или
как термин физических объектов, или вообще как термин. Насколько
непосредственно предложение и его слова связаны с чувственной
стимуляцией или насколько надежно предложение может быть подтверждено силой чувственной стимуляции, не определяет то, какого
вида объекты полагать обозначаемыми словами предложения, способными быть терминами» [4, с. 267].
Данные термины существенны в системе теории познания как
теории репрезентации (как антионтологической). Когда же актуализируется теория познания как теория отражения (онтологических
объектов), то язык науки предстает в качестве языка образов действительности, когда логично построение теорий – но не как субъективносубъектных произвольных образов действительности, а как онтологических, диалектических теорий, опирающихся на реальное преобразование – развитие Мира-Системы. Построение подобных теорий ведется в нашей стране давно, но по целому ряду причин результативность в деле построения данных теорий оказалась не столь существенной, нежели практика построения дедуктивных и индуктивных
теорий в различных областях науки – например, многие попытки построения диалектической логики только лишь в определенной мере
приблизили ее действительное построение.
29
Смысл и назначение языка в науке
Как уже говорилось, ни одно философско-рационалистическое и
научное построение невозможно без применения соответствующего
понятийного аппарата и языка (философии или науки). Известно также, что любой язык полифункционален, что непосредственно относится и к рассматриваемым вопросам. Язык в целом служит средством выражения психических ментальных конструкций субъекта;
средством межличностного общения; способом фиксации и накопления знаний человека и человечества; трансляции информации и знаний
по различным информационным каналам; может кодировать и декодировать смыслы; формировать ментальности других субъектов в процессе их воспитания, образования, творческой деятельности и т. д.
Поэтому и во всех философских и научных системах язык также
формируется и существует в качестве основы.
1. С точки зрения метафизического проекта науки язык – это творение духа, это самостоятельная духовная сущность, не имеющая никакого отношения к материальному. Здесь субъект (свободный субъект
или трансцендентальный субъект) согласно принципу антропоцентризма, данной духовной сущностью (языком) при помощи своего эгоэксцентричного сознания может свободно распоряжаться по стандартам
Горация, оставляя в стороне стандарты Аристотеля. При этом формируется множество произвольных языков, а также может очень многообразно и произвольно осуществляться их герменевтический анализ.
2. На основе принятого языка в системе метафизического проекта наук и философий могут быть сформулированы два основных варианта исследований: 1) работы, развертывающие потенциал идеального как репрезентанта; 2) работы, развертывающие потенциал идеального как репрезентации.
Идеальное в качестве репрезентанта представляет собой идеальное в виде деклараций, общественных договоров сентенционального
целого, директив и т. п. Причем они трактуются в качестве аксиоматик – для конкретных разработок принимаются как «исходно верные», т. е., по сути, не требующие обоснований и доказательств.
Такими версиями идеального выступают дедуктивные антропосоциальные теории, постулаты и нормы, например: различного рода социальные нормы (позитивные нормы права, нормы морали, нормы религии, нормы идеологии, нормы общественного договора и т. п.); приказы; указы; планы, подлежащие исполнению, и т. д.
Идеальное в качестве репрезентации представляет собой идеальное в качествах различных интерпретаций, описаний, комментари-
30
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]