Юридические произведения

прочими законодательствами, противоречит коренному началу вотчинной записки и практическим целям ее. Такой закон, стараясь

содной стороны утвердить верность и прочность вотчинного права,

сдругой стороны полагает начало неизвестности и сомнениям, потому что установляет двоякое право собственности, тогда как право это, по существу своему, должно быть единое. Что-нибудь из двух: или закон признает истинным собственником одно только лицо, записанное в книгу: в таком случае с этим признаком должны быть соединены, без раздробления, все права и повинности собственника, и гражданские, и государственные (например право участвовать в выборах, право на некоторые должности, платеж податей и т. п.); или условие записки не есть существенное условие для приобретения права. От единства и последовательности в принятом однажды начале зависит достижение предполагаемых целей: верности и порядка в юридических отношениях, твердости общественного и частного кредита, предупреждения недоумений и споров и т. п.1

V

Мы имели случай выше упомянуть о том, что во Франции издревле существовала двоякая система приобретения вещных прав: в одних провинциях укоренился германский обычай публичного сознания передачи; в других, под влиянием начал римского права, для приобретения требовалась простая передача, и переход совершался договорным согласием сторон. В конце XVIII столетия обнаружилось, как известно, с особенной силой, стремление привести к единству начал и обрядов разнообразие местного права во всей Франции. Последствием революции 1789 года было преобразование всего общественного порядка на основании новых начал, противоположных началам феодального права: этот переворот не мог не отразиться и на праве собственности. 4 августа 1789 года, вместе со всей системой феодальных прав, разрушены были и патримониальные суды, перед которыми совершались главнейшие обряды перехода собственности

1Подробные указания на литературу этого предмета и разбор всех новейших законодательных уставов вотчинной транскрипции можно найти в статьях Миттермайера, помещенных в изданиях его: Archiv für die civilistische Praxis. T. XVIII, XIX, XXVIII, XXXIII, XXXIV, XXXV, XXXVI, XXXVII, XXXVIII, XXXIX, а также в статьях Варнкенига, в Zeitschrift für deutsches Recht. 1859.

(oeuvres de loi ), и установления закладного права: эти суды заменены вскоре судами окружными; вместе с тем изменился и прежний обряд укрепления прав в провинциях, державшихся этого обряда (pays de nantissement ); место его заняла записка (transcription и inscription) договоров в реестры протоколистов при окружных судах. Затем, при издании в третьем году республики нового закона об ипотеках, постановлено было вносить в ипотечные книги все переходы поземельной собственности; через несколько лет, именно в VII году республики, закон об ипотеках подвергся новым важным изменениям,

ипри этом постановлено следующее правило, впервые высказанное во Франции: акты и переход имуществ и прав, подлежащих залогу, должны быть записаны в ипотечные реестры того округа, в котором находится имущество. Акты, не записанные этим порядком, не должны иметь силу против третьих лиц, которые, войдя в договор с продавцом, исполнят настоящее предписание закона. Вследствие транскрипции к приобретателю переходит то же самое право собственности на имущество, какое было у продавца, и со всеми долгами и ипотеками, какие лежали на том имуществе. На основании этого правила приобретатель имущества, например покупщик, по силе самого договора, становился собственником и в отношении к продавцу, от которого мог требовать отдачи имущества во владение

ив отношении к государству, — ибо мог со дня совершения договора требовать, чтобы его признавали собственником — и в отношении ко всем третьим лицам, которые не могли основывать права свои на передаче от того же продавца. Но не считался он собственником в отношении к тому, кто мог приобрести от продавца то же самое имущество прежде чем он внес свое право в книгу. Покуда договор покупщика не получил для всех сторонних лиц гласности посредством транскрипции, в отношении к ним продавец продолжает считаться собственником, так что новые делаемые им отчуждения того же самого имущества или части его на имя сторонних лиц, получают силу против первого приобретателя. Из двух покупщиков одного имущества, тот почитается истинным собственником, кто успел прежде записать свое право.

Такая теория приобретения оставалась в силе до издания Наполеонова кодекса. Новый кодекс издан был, как известно, не в целом своем составе, а по частям, и по частям же обсуждался в государственном совете и в законодательном сословии. При обсуждении третьей книги, о способах приобретения собственности, положено было оставить в силе правило транскрипции в отношении к дарению

недвижимых имуществ: вопрос о несостоятельности этого правила не был еще поднят. Но потом, при обсуждении четвертой книги об обязательствах и договорах, начались жаркие прения именно по этому вопросу. Защитники транскрипции указывали на невыгоды и затруднения от безгласности в переходах собственности, доказывали, что обществу необходимо знать каждое отчуждение, знать, кто в какую минуту должен считаться собственником. Противники транскрипции находили ее стеснительной для частных лиц, доказывали, что несправедливо ставить приобретателю в вину, что он по неведению или по ошибке не успел записать за собой имения, оспаривали самую необходимость обряда транскрипции. Но все эти прения не привели к положительному результату, и для того чтобы выпутаться из разногласия, положили в 1140 статье кодекса, что последствия обязательства о недвижимом имуществе будут определены в главе о продаже и об ипотеках. Но когда дошли до главы о продаже, прежние прения возобновились с новой силой, и не привели к ясному решению: прямой вопрос снова оставлен был в стороне. Но так как все соглашались в том, что одной силы договора достаточно для того, чтобы признать переход собственности совершившимся между лицами, присутствующими в договоре, то и постановлено в 1583 статье кодекса, что продажа сама по себе дает покупателю право собственности относительно продавца. А вопрос о том, какие должны быть последствия продажи относительно третьих лиц, — все-таки остался неразрешенным: о нем не было помина и при рассуждении о записке прав ипотечных.

Между тем, выше приведенное правило транскрипции, установленное законом II брюмера VII года, не было формально отменено, так что вслед за распубликованием нового кодекса в судах возникли сомнения о том, оставлен ли в силе или уничтожен обряд вотчинной транскрипции для перехода недвижимых имуществ. Кассационный суд решил, и все согласились, что формальность эта уже не существует: в последствии против такого толкования послышались сильные голоса со стороны многих юристов, исследовавших историческую сторону вопроса, но, тем не менее, транскрипция вотчинных прав официально признана уничтоженной. Таким образом, с издания Наполеонова кодекса до последнего времени, во французском законодательстве существовало странное правило, составлявшее резкую его особенность, правило, несогласное с началами, ни римской, ни германской системы приобретения. Для такого перехода собственности не требовалось ни римской традиции, ни германской

транскрипции, не требовалось ровно никакого внешнего очевидного признака: переход не только между контрагентами, но и в отношении ко всем сторонним лицам, совершался силой простого соглашения. Это правило французского закона справедливо осуждалось как наукой, так и практикой. При действии его право собственности не могло иметь надлежащей твердости, потому что не имело известности и определенности: переход его совершался безгласно, так что никто, входя в сделку с владельцем имущества, не мог быть уверен, действительно ли право его твердо и есть истинное право собственности. Недостатки ипотечной системы во Франции вошли в пословицу, но и к исправлению ее нельзя было приступить при такой неопределенности переходов вотчинного права. Как бы ни была совершенна ипотечная система, она не может действовать с успехом, если закон не установил определенных признаков, по которым всякий мог бы с достоверностью распознать переход права собственности и судить о положении имущества, предлагаемого ему в обеспечение. От этой неизвестности частные лица в сделках гражданских подвергались так часто обманам и разорениям, что частная собственность во Франции вовсе не могла считаться обеспеченной, и знаменитый Дюпен имел полное основание сказать в одной из речей своих перед кассационным судом: «у нас кто покупает не может быть уверен в том, что у него не отнимут купленного: кто платит, не уверен, что не придется ему заплатить в другой раз; кто дает деньги взаймы, не уверен, что получит их обратно».

С 1825 года стали громче и громче раздаваться во Франции жалобы на печальное состояние поземельного кредита, но в то время главной причиной бедствия полагали несовершенство французской ипотечной системы и требовали прежде всего преобразований в ней, не обращая внимания на то, что самая совершенная ипотечная система не может действовать с успехом, если положение собственности таково, что кредит не может на ней опереться, если заимодавец не в состоянии рассчитать с уверенностью действительную стоимость имущества, которое предлагается ему в обеспечение, не может даже знать наверное, принадлежит ли это имущество тому, кто выставляет его своей собственностью. Эти требования и жалобы не остались без последствий, и в 1841 году правительство начало собирать мнения ученых экономистов, юристов и практиков по важному вопросу об улучшении частного поземельного кредита. Специальная комиссия, учрежденная для этой же цели, тщательно обсудила этот предмет со всех сторон, и собрала множество сведений и материалов;

но работы ее прерваны были февральской революцией. Новая комиссия о преобразовании ипотечного кредита учреждена была уже национальным собранием; обработанный ею проект рассматривался

внациональном собрании в 1850 году; но прения остались без результата. Между тем г. Воловский возбудил в национальном собрании мысль, которую высказывал еще в 1826 году Казимир Перье, мысль о необходимости учреждения обществ поземельного кредита, и вопрос об ипотеках получил новое направление, стал вопросом второстепенным во Франции. Оказалось, что усовершенствование закона об ипотеках не будет иметь успеха, если вместе с тем не будут созданы такие учреждения, которые служили бы посредниками

вкредите между капиталистом и землевладельцем. Национальное собрание не успело дожить до обсуждения составленного в нем проекта положения о поземельном кредите; но этот предмет казался так важен для народного состояния и был так тесно связан с политическими вопросами, стоявшими тогда на очереди, что новый владыка Франции, вскоре по вступлении на престол, в феврале 1852 года, издал известный декрет об обществах поземельного кредита. Последствия этого декрета не соответствовали, как известно, ни пышным обещаниям Правительства, ни общим ожиданиям1: новый закон

1Вообще, французские учреждения поземельного кредита немного способствовали утверждению его во Франции, несмотря на то, что Французы отличались всегда практическим смыслом в применении к делу начал юридических. Многие объясняют несовершенство французских учреждений и законов относительно поземельного кредита причинами политическими. Говорят, что правительство старой и новой империи, верное стремлению сосредоточить в себе все нити управления, притянуть к себе все силы общественного организма, по самому принципу своему не может стремиться к сильному развитию и утверждению поземельного кредита. С его точки зрения несравненно важнее кредит государственный, так что для правительства невыгодно вызвать сильную свободную конкуренцию этому кредиту в кредите поземельном. Действительно, владелец государственных бумаг всегда будет тесно связан личным интересом своим с интересами существующего правительства, и всегда будет всеми силами поддерживать его: стало быть, для правительства выгодно, если для частного лица всего удобнее вверить даже маленький капитал свой правительству, употребив его на покупку рентных билетов. То же должно сказать о больших капиталистах и банкирах: для них всего важнее кредит государственный, а не поземельный; к последнему они, по меньшей мере, равнодушны. Новое французское правительство всячески желает оградить себя от новых политических переворотов, а потому естественно, что оно по крайней мере не искренно желает развития и утверждения поземельного кредита: этим соображением и, кроме того, стародавней привычкой Французов к правительственной централизации может объясниться многое в новой истории французского законодательства о поземельной собственности, о поземельном кредите.

о кредитных обществах сам по себе не мог преобразовать и поднять кредит, когда в прочих частях законодательства не доставало постановлений, необходимых для кредита: надлежало еще частную собственность в целом государстве привести в точную известность посредством кадастровых описаний и поземельных книг, облегчить непомерные тягости и повинности, лежащие на поземельной собственности, установить правильную систему вотчинной транскрипции, упростить и усовершенствовать законы о закладном праве и, в особенности, сложные формы и медленное производство публичной продажи имущества для удовлетворения взысканий. Всего настоятельнее требовалось улучшение закона о переходе вотчинных и установлении закладных прав, и на этот предмет прежде всего обратилось внимание законодателя. Вследствие того, в государственном совете составлен был проект правил о восстановлении транскрипции недвижимых имуществ и вещных прав, получивший силу закона 23 марта 1855 года.

Этим законом исправлен один из существенных недостатков гражданского кодекса, выше нами указанный. Все вотчинные и вещные права, за исключением наследственных, все акты и договоры об этих правах между частными лицами, признаны подлежащими записке в реестры у хранителей ипотеки (registres des conservateurs d’hypothèque). Право приобретателя в отношении к тому лицу, от которого приобретено, по-прежнему не зависит от этой записки, но для приобретения права относительно всех третьих лиц транскрипция объявлена безусловно необходимой, следовательно новый закон признает положительно, что полное право собственности приобретается не иначе как посредством записки.

Нельзя не видеть в этом правиле существенного улучшения, и с этой стороны закон 1855 года составляет эпоху во французском законодательстве. Но вместе с тем очевидно, что новый закон удовлетворяет только отчасти потребностям кредита. История происхождения его показывает, что, предлагая этот закон, правительство не имело в виду общей цели и не держалось общих начал кредита, а желало только удовлетворить потребность настоящей минуты, именно устранить препятствие к успеху любимого своего создания — центрального общества поземельного кредита. Все постановления закона направлены к этой односторонней цели; естественно, поэтому, что они сами неполны и односторонни. Новый закон оставляет неприкосновенным прежнее правило, по которому собственность приобретается силой простого договора, относительно того лица, от

которого приобретена, и его представителей. Но собственность и вообще всякое вещное право, по сущности своей, не допускают такой двойственности и требуют безусловного признания относительно всех и каждого; поэтому признание права в одно и то же время совершенным относительно одного лица и несовершенным относительно прочих лиц, заключает в себе противоречие, несообразное с понятием о твердости и единстве права. Закон был бы последователен, когда бы решился признать, что вследствие договора возникает только право требовать передачи от прежнего хозяина, право, еще не имеющее вещного характера. Один из существенных недостатков французской транскрипции состоит в том, что ей подлежат далеко не все права, имеющие вотчинное свойство, и что записка, хотя совершается по месту нахождения имущества, но относится не к этому имуществу, а к лицу владельца, так что имеющему надобность войти

сним в сделку, становится очень затруднительно собрать точные сведения о состоянии имущества и о лежащих на нем долгах и повинностях. При обсуждении закона предлагаемо было расположить транскрипцию не по лицам владельцев, а по имуществам, и даже, для большей верности, привести поземельные книги в соглашение

ссистемой кадастровых описаний; но предложение это отвергнуто. Правда, что чрезвычайное раздробление поземельной собственности во Франции, и частые переходы мелких участков из рук в руки затрудняют применение чисто вотчинного начала к записке, и что кадастровая система не доведена еще во Франции до такой полноты и точности, чтобы можно было с уверенностью положиться на сведения, собранные посредством кадастровой поверки; но во всяком случае затруднения эти едва ли можно назвать непреодолимыми, расположение же записных книг по именам владельцев, а не по имуществам, лишает вотчинную транскрипцию существенного качества, необходимого для успешного достижения той цели, для которой она установлена.

Одна из самых важных задач настоящего времени, задача, которой разрешение, без сомнения, составит важнейшую эпоху в истории общественного развития, есть полное применение кадастра к поземельной собственности. До сих пор почти везде более высказано желаний и предположений по этому предмету, чем сделано в действительности, хотя вопрос о кадастре далеко не новый, и кадастровая система еще в XV столетии известна была во многих итальянских государствах, особенно в Ломбардии и Тоскане. Довольно удачные попытки к применению ее сделаны были в последнее время в Женеве,

вСардинском королевстве, в Баварии и некоторых других германских государствах, но до сих пор это применение было одностороннее, с целью утвердить на прочных основаниях систему податей и повинностей. Вопрос о применении кадастра становится теперь несравненно обширнее, по крайней мере, в литературе политической, откуда рано или поздно он должен будет, разработавшись, перейти

всферу законодательной деятельности. С помощью кадастра предполагается устроить полное описание поземельной собственности целого края, с точным означением по каждому участку пространства, вида, границ, всех физических и экономических принадлежностей, свойств и особенностей, всех повинностей и требований, лежащих на имении, всех прав, которые принадлежат к нему или им обеспечиваются. Таким образом, кадастр, вотчинная записка и установление закладного права должны слиться в одно учреждение, на столько совершенное, чтобы по каждому имению можно было тотчас же с достоверностью определить материальный образ его, экономическую ценность и меру кредита, с ним соединенного, каждое заметное событие, изменяющее материальный или юридический вид имения, например, раздел, постройка, отчуждение, отдача в долгосрочную аренду, отдача в залог и т. п. отмечалось бы в одном из отделов описательного листа, и экземпляр этого листа присоединялся бы к каждому акту или сделке об имении: таким образом, значительно упростилось бы, облегчилось и удостоверилось самое совершение актов. Не трудно себе представить, насколько выиграл бы от этого поземельный кредит между частными лицами, и не один только поземельный. Вся бытовая сторона собственности получила бы от такого учреждения характер достоверности, вся система доказательств переменила бы свой вид, и уменьшилась бы значительно та фактическая неопределенность, которая составляет теперь главную причину размножения и запутанности процессов. Большая часть их относится к вопросам о собственности и владении, требующим продолжительных и ценных исследований на месте, осмотров, свидетельских показаний, поверки документов и т. п., но по свойству признаков события, восстановление истины весьма часто и после исследования или поверки оказывается невозможным, так что суду приходится жертвовать материальной истиной истине формальной. Такие описания, о которых мы говорим, если приобретут, как и следует ожидать, характер достоверности, послужат к устранению множества подобных неудобств и к предупреждению множества тяжб между соседями, и пререканий о праве собственности.

VI

Понятие о передаче имущества, как необходимом условии приобретения, не есть какое-либо искусственное понятие, соединенное с той или другой формой приобретения, свойственное тому или другому местномуплеменномувоззрению.Онокоренитсявсамойсущностипонятия о праве собственности, соединенном с владением. Право собственности, как полнейшее и простейшее из прав гражданских, для того чтобы удержать свойство единства, необходимое для права, должно иметь непременно не только твердое основание, но и твердые границы относительно самой вещи, на которую простирается власть собственника. В праве собственности на землю эта потребность выражается с наибольшей очевидностью. Полнота господства предполагает не просто фактическое отношение человек к вещи, не одну случайную принадлежность вещи человеку, не одно употребление вещи как орудия для житейской цели, хотя бы это орудие было исключительно подвластно человеку. Оно предполагает более — предполагает живую неразрывную связь человека с вещью, такую связь, вследствие которой вещь не только механически соединена с личностью, но вся сливается с нею и проникается личностью человека; не все предметы в одинаковой степени способны к такой связи с личностью. Понятие о праве собственности достигает полного своего проявления только в недвижимых вещах, и особенно в земле: из всех предметов материального мира земля есть самый прочный предмет гражданского обладания, в земле заключается так сказать материальная подкладка права. Ни на чем так не утверждается человек как на земле, ни с чем так не связывает свою личность как с землей. Следя за историческим развитием личности, мы замечаем, что наряду с этим развитием последовательно развивается и право человека на полное и исключительное обладание землей. Чем независимее это обладание, тем свободнее и независимее выступает гражданская личность, и наоборот. Во всех европейских государствах история развития понятий о поземельной собственности идет

впараллели с историей развития публичного права. Всякая перемена

вотношениях владельца к земле вызывала перемену в общественных отношениях, и наоборот. Личность владельца сообщала владеемой им земле свойство полного или неполного владения, и наоборот, с расширением права на землю, личность владельца приобретает более и более самостоятельное значение. Сословное право везде сливается с землевладением, повсюду с правом на землю приобретается свобода личности и всякая гражданская свобода.

Поземельная собственность на Западе сложилась под влиянием понятий о феодальной зависимости. Полная собственность (аллод) могла принадлежать только свободному, и защищалась в народном суде. В противоположность аллоду поземельные участки, предоставленные вассалам, находились в зависимом, подчиненном, хотя и твердом, юридическом обладании их, под названием феода, лена. Крестьянская земля подпала под совершенную зависимость владельца имения, и обложена в пользу его тяжкими повинностями. Новейшая эпоха европейской истории привела с собой разрушение феодальных связей. Вместе с тем ослабилась и та непосредственная связь, которая существовала издревле между правом на поземельную собственность и общественным правом, и собственность, освобождаясь от политических оков своих, явилась более или менее частным предметом гражданского права.

И в нашей истории чистое гражданское понятие о праве собственности на землю образовалось не вдруг и не само по себе, а приходило в сознание постепенно, и в связи с сознанием личности гражданской. Первоначальное образование и распределение собственности не зависело у нас, как на Западе, от завоевания; однако и у нас в истории собственности можно отыскать черты сходства с историей ее на Западе.

Первый период юридического быта России представляется периодом бессознательного владения землей. Мысль о праве собственности таится еще в зародыше среди этого владения и не выказывается, доколе не приходит в соприкосновение с выяснившимся юридическим началом. Земли было много. Славяне жили родами: с таким состоянием согласуется понятие о том, что кто что возделывает, тот тем и владеет, что земля общая. Был ли в этом состоянии, и какой именно, зародыш вотчинного права, — мы не можем заключить с достоверностью. По всей вероятности владение принадлежало роду, каждый род расселялся по удобству: и владение «по старине» или по первому занятию служило единственным началом для разрешения столкновений.

С прибытием князей и дружины должна была произойти перемена. Дружина — сословие военное, а не оседлое, земледельческое, и цели землевладения конечно были у него не прямо земледельческие. Нет основания предположить, чтобы с прибытием князей провозглашено было и водворилось правило о том, что вся земля на Руси принадлежит князю. Такое правило никогда не было провозглашаемо на Руси. Нет повода думать, что княжеская власть водворилась у нас