Юридические произведения

допускает второго. Если так, то каким же образом возможно будет ожидать прочных улучшений в судебном сословии и развития в нем внутренней силы, внутреннего единства, если судья останется в зависимом положении?

Под внешним гнетом, под законом страха, под личной опекой не может развиться духовная сила, требующая свободы и самосознания, и ежедневный опыт показывает нам, что ответственность перед лицом всегда превращается в случайную и воображаемую ответственность, а правительственный надзор за правосудием — в формальную очистку посредством наружной отчетности и периодических подтверждений. Нет сомнения, что независимость суда и судьи, сама по себе, при отсутствии других необходимых качеств, еще недостаточна для того, чтобы суд сделался вполне соответствующим своему назначению: в таком случае независимость эта легко может превратиться в деспотизм и привычку к насилию. Но, в соединении с словесной формой суда и с гласностью, независимость суда будет именно той силой, которая способна поднять суд на степень самостоятельной власти, а судебному сословию дать нравственное единство и правильную организацию. Как одно из учреждений государственных, суд не изъемлется от надзора высшей государственной власти; как всякое дело общественное, суд подлежит контролю общественного мнения. Но и власть государственная, и общество могут следить за действиями суда только тогда, когда действия его будут открыты для всех: в противном случае всякий надзор будет недействителен, всякие предписания, подтверждения, ревизии и отчетности останутся пустой и лживой формой; потому что и для общественной власти, публичность составляет единственно верное средство надзора. Назначение судей принадлежит власти правительственной, но при письменной, приказной форме суда, в отсутствии публичности и адвокатуры, какими скудными и неверными средствами и указаниями должна будет ограничиться общественная власть, при выборе людей, достойных судейского звания! Опыт давно уже научил нас, как недостаточны для этой цели те способы, которыми может располагать бюрократия, если доверяется исключительно своим собственным силам: следование по степеням служебной лестницы, суждение о личностях по исправности и количеству канцелярских занятий, назначение на места в виде наград и отличий, представления по начальству, — всякому известно, как трудно самому добросовестному начальнику сделать верную оценку и удачный выбор при таких скудных способах, как часто, по привычке к ним, самый выбор людей

получает вид формы и совершается столь же равнодушно, как и другие обрядности бюрократического дела. Но с водворением на суде публичности и адвокатуры, круг для выбора должен значительно расшириться, и верный выбор людей, для занятия судебных должностей, впервые станет возможным. Мы привыкли слышать частые жалобы на недостаток способных и достойных людей, и этим самым недостатком поневоле иногда оправдываем легкость выбора

иназначений: нам часто указывают, в виде подобного оправдания, на недостаток юридического образования в обществе и в массе чиновников, состоящих кандидатами на места. Невозможно, однако же, примириться с мыслью о том, что общество не в силах выделить из среды себя достаточное количество способных людей для отправления важнейшего общественного дела: невозможно допустить, чтобы число таких людей было действительно так незначительно, как мы готовы себе представить. Стоит ближе присмотреться к каждой общине, к каждому кружку людей, состоящих в непосредственных между собой отношениях, чтобы убедиться в том, что в способных людях нет у нас недостатка, и что многие из них, к сожалению, проживают даром свои силы, не находя им приложения и цели для деятельности. Многим из нас приходилось видеть, сколько может иногда распространить около себя света и силы один из таких людей, если, успев случайно занять место, соответствующее его способностям и наклонностям, приступает свободно и просто к делу и к обращению с людьми, состоящими под его влиянием: нередко около такого человека оживляются люди, считавшиеся прежде за неспособных и негодных. И нравственной силой его вызываются и в них спавшие дотоле силы, потому что сила нравственная, если действует прямо и открыто, не истощаясь напрасно в мелочных обрядностях, не может остаться бесплодной. Напротив, в той сфере, где форма и обрядность занимают главное место и составляют всю деятельность человека, где нет простоты и откровенности во взаимных отношениях людей, связанных между собой только искусственным началом служебной иерархии, там и дело становится механическим обрядом,

илюди превращаются в орудия бездушной машины делопроизводства. При таких условиях, когда нет живой связи между людьми, нет живого духа в деле, нет и возможности людям способным ни образоваться, ни выказаться. Они должны явиться, лишь только явится свет и возникнет жизнь в той сфере, где предстоит им действовать. Тогда и для власти общественной не затруднительно будет отыскивать людей, способных к судебным должностям: когда судебные

действия будут открыты для всех, тогда способность каждого обнаружится сама собой, и мнение о способности того или другого деятеля, составляемое теперь по формальным признакам, по случайным и отрывочным соображениям, получит тогда твердую основу. Сословие адвокатов, когда оно достаточно разовьется и организуется, должно, по естественному порядку, сделаться рассадником и для судебного сословия.

СУДЕБНАЯ РЕФОРМА1

Чтобы дать себе точный отчет в тех нововведениях, которые мы получаем с новыми судебными уставами, и составить ясное, раздельное, реальное о них представление, необходимо отделить в них то, что относится к общим началам или основным правилам суда, от всего того, что составляет техническую часть его, совокупность процессуальных обрядов и правил. Одно дело — уяснить себе, что имел в виду законодатель, какие он полагает существенные, необходимые условия суда, какие интересы имеет он в виду оградить, какие потребности желает он удовлетворить и каких целей достигнуть. Другое дело — определить, как предположил законодатель достигнуть этих целей, какие указал для этого пути и обряды и какие устроил органы, — сюда относится вся техническая часть судоустройства. Без сомнения, те и другие вопросы тесно между собою связаны, и одна часть законодательной работы должна вполне соответствовать другой. Не уяснив, что имеется в виду, законодатель не может определить с успехом, как достигнуть предположенных целей; с другой стороны, не составив реального понятия о способах, средствах, путях и органах, не определив во всей подробности, как все это будет, законодатель не может с полною уверенностью поставить и основные условия, ибо предписать к исполнению можно только возможное, а о возможности нельзя рассудить основательно, покуда мысль, сообразив и взвесив все условия действительности, все орудия и силы, не составила еще себе отчетливого представления, как все это будет, как все это двинется.

Но и разрешив с достаточною отчетливостью эти вопросы, ни один законодатель в мире в таком важном и сложном деле, каково дело суда, преобразуемого с верхнего края до нижнего, не может почить от дел своих, заключиться в круге своего творения и сказать себе

1Публикуется по изданию: Московские ведомости. 1865. № 79, 80, 81, 82, 90, 92, 93.

с полною уверенностью Творца: все созданное мною прекрасно! Эта уверенность всего менее может относиться к технической части нового здания — к самой трудной части дела, ибо здесь вся работа законодателя состоит в комбинации вероятностей и предположений, основанных на бесчисленном множестве фактических данных, мелких и крупных. Выше силы человеческой сообразить вместе все эти данные, не упустив из виду ни одного факта, ни одного существующего состояния, ни одной из сил, долженствующих входить в расчет общего действия вновь устраиваемой машины. А что сказать, если общее состояние таково, что многие из этих данных открываются только случайно и нечаянно, много есть таких сил, которые, подобно физическим силам, еще не исследованным в науке, можно только чуять и испытывать, но нельзя еще взвесить, уяснить и подчинить себе? Вот почему в подобных случаях, как ни отрадно было бы с чувством уверенности успокоиться после тяжкой работы созидания, законодатель не может сказать себе: теперь все движется само собою по плану! Еще приходится ему стать на страже у своего дела, самому пускать в ход разные части машины и зорко следить за всем, что пущено в ход, все ли совершается по мысли и где что исправить следует.

Но оставим покуда в стороне техническую часть новых уставов суда и судоустройства; оставим также в стороне вопрос о способах ее осуществления и необходимого видоизменения при осуществлении. Осмотримся сперва в том, что нового представляется в тех общих началах, которые положены нашими уставами в основание суда и судебных отправлений.

В этом отношении наши судебные уставы (мы будем говорить покуда лишь о суде гражданском) составляют для нас драгоценное приобретение тем, что ясно выясняют истинные, руководящие начала суда: не новые, но старые, как сама истина, начала, которые или вовсе не касались нашего сознания, или пришли в забвение, но таковы по своему свойству, что от забвения их кривится и теряет свое значение всякий суд. Они драгоценны для нас тем, что отсекают многие формы производства, которые появились в истории нашего суда не в силу органического развития мысли о суде, но или вследствие тупого подражания чужеземным, дурно понятым формам, или вследствие того, что прямое законное понятие о суде затмилось приказною привычкою и канцелярскою обрядностью.

Вот, например, какие наши капитальные приобретения.

У нас во многих случаях совсем забылось понятие о том, что суд есть состязание двух сторон и что нельзя ни удовлетворить, ни

обвинить одну сторону, не выслушав другой. Как ни просто это понятие, оно не присутствовало в сознании у многих судей; как ни безусловно это правило, оно нарушалось ежедневно и бессознательно,

иоттого судебный приговор нередко принимал вид произвольного или случайного действия и служил не к исходу из неизвестности, а к возбуждению новых нескончаемых недоумений. Оживить в сознании это коренное начало всякого суда и поставить его так, чтобы оно впредь было ненарушимо, чтобы оно составляло азбуку правосудия, без которой нельзя шагу сделать в его книге, — это одно составляет уже для нас при нашей бедности важное приобретение.

Суд наш был до сих пор беден и внутреннею, и внешнею силой; но негде было ей развиться, когда ей простору не было, не было своего, резко очерченного круга, в котором она могла бы свободно и сознательно совершать свои отправления. В отправления суда имела право вмешиваться власть правительственная — если не прямо, то косвенно, и низшие органы суда были совсем подавлены надзором административной власти. Высшая администрация не могла уничтожать судебные приговоры, но могла ревизовать делопроизводство, требовать отчетов, налагать взыскания на суд и судей. Недобросовестным

иленивым судьям не было от этого помехи, но сколько бывало судей честных, горячих и деятельных, которым приходилось бросать свои должности только потому, что они чувствовали себя в зависимости от секретарей губернского правления или от правителя губернаторской канцелярии! Что может быть унизительнее для суда и какого суда можно ожидать при такой зависимости? Новый устав снимает с судьи это иго и предоставляет суду свой круг деятельности, в который ни прямо, ни косвенно не может вмешиваться общая администрация.

Вследствие отрывочности постановлений, вследствие недомолвок в законе, вследствие крайнего раздробления подсудности, сложности

изапутанности сроков, тяжущиеся при существовании судов весьма часто находились в состоянии бессудности; длинное и утомительное производство оканчивалось для них нередко отказом в правосудии с указанием просить, где следует, по закону, тогда как в законе невозможно было найти ясного указания. Дела первой важности об исполнении договоров и о защите владения закон направлял прежде судебного к судебно-полицейскому производству, но где начиналось первое

игде оканчивалось последнее, невозможно было и различить по неясности закона: в одном и том же деле судебное производство смешивалось с полицейским, так что между состязанием и следствием невозможно было провести ясную черту и самый добросовестный судья

нередко должен был отказывать в правосудии людям, безгласно обвиненным и нигде еще по порядку не судившимся. Невозможно исчислить, сколько происходило путаницы, проволочки, раздражения, сколько терялось безвозвратно неоспоримых прав от этого смешения начал и беспорядка в формах производства. Новые уставы наши указывают для всех дел одну общую форму производства, чисто судебную, и разрушают лабиринт, в котором блуждали так часто наши просители между судом и полицией.

В так называемых следственных делах, соединенных с казенным интересом, беспорядок производства доходил у нас до крайней степени. Правила и формы, хотя и неполные, и не совсем ясные, которые установил сам закон для ограждения частных лиц от неправильных и произвольных исков со стороны казенного управления, пришли в забвение в судах, так что нарушение этих правил перестало и представляться нарушением. Без определенного иска, без всякой мысли об ответственности, без всякой заботы о доказательствах любое место казенного управления могло одним предписанием или сообщением суду привлечь к ответу частного владельца, волочить его в судах, заставить его оправдываться даже против притязания, ничем не подкрепленного, подвергать его всем случайностям следствия, в которое превращалась тяжба, всем последствиям ошибки или упущения, нередко невольного, в течение процесса. Новые уставы дают возможность прекратить всю эту бессудность под видом суда, устанавливая и для этих дел общие начала судебного производства, указывая всякому казенному управлению законное его место, ставя и его в положение истца или ответчика перед судом наравне с другой стороной.

Распространение письменности сделалось язвой нашего судебного производства, оно угрожает дойти до таких размеров, при которых сами отправления судебные не могли бы продолжаться. Бывали уже примеры такого накопления дел, что весь порядок канцелярской деятельности расстраивался и оказывалась необходимость приостановить ее в ожидании разборки и очистки. Но не в этом еще канцелярском свойстве нашего суда заключался главный его недостаток, без письменности никакой суд обойтись не может, и форма сама по себе еще не отвечает за злоупотребление формы, за излишество, за невежество и рутину. Главный недостаток нашей судебной организации в этом отношении состоял в том, что она вовсе не оставляла места и возможности для словесной формы суда даже в тех случаях, когда оказывались все нужные для того условия и когда заботливый

и умный судья пожелал бы этой формой воспользоваться. Новые уставы дают полную к тому возможность и, устанавливая определительные правила и обряды суда словесного, по-видимому, стремятся к утверждению этой формы преимущественно перед письменною.

До сих пор чиновник в администрации или в судебном управлении мог считать себя на деле почти безответственным перед частными лицами за последствия своих действий и распоряжений или своего бездействия. Правда, закон объявлял, что чиновник должен отвечать перед частными лицами за убыток и вред, происшедший от его действий, но вместе с тем закон не открывал никому прямого пути и надежного способа для привлечения должностных лиц к ответственности. Правительственные места обыкновенно указывали обиженным обращаться к суду с иском, а суды отказывали в принятии исков, признавая себя не вправе судить о действиях должностных лиц, особливо тех, которые в рядах служебной иерархии занимали место выше той или другой степени суда. В редких случаях, когда просителю удавалось тем или другим способом двинуть свое требование по той или по другой дороге, оно оказывалось в результате бесплодным, потому что взять было уже нечего и не с кого: сами признаки действия, на котором требование основывалось, уничтожались за давностью времени, в конце сам же обиженный должен был расплачиваться за издержки бесплодного производства. Не говоря о крупных делах, при сложности и разнообразии нашей администрации и судебного управления нетрудно себе представить, какое множество встречалось ежедневных, мелких случаев, в которых частный человек должен был покоряться произвольным действиям, произвольной проволочке, произвольным сборам и нести на себе издержки вовсе излишние, не имея возможности требовать вознаграждения за ценность, по чужой вине растраченную, за имущество, по чужой вине разоренное. Таких случаев тысячи и десятки тысяч встречаются у нас в ежедневном обращении просителей у должностных лиц и в присутственных местах. Ужасно подумать, как, с одной стороны, должна была развиваться и усиливаться в должностных лицах до самых мелких чиновников привычка к произволу и лени, равнодушие к законным интересам просителей; сколько, с другой стороны, пропадало даром времени, труда и издержек, сколько накапливалось раздражения у просителей от этой бессудности во всем, что относилось до действий чиновников в канцелярии присутственного места. Если бы можно было развернуть и прочесть этот бесконечный свиток, поистине в нем прочли бы мы: «жалость и рыдание, и горе».

От этого зла, от безответственности и бессудности новые уставы дают возможность освободиться или, по крайней мере, значительно уменьшить его, указывая прямой, ясный и, по-видимому, скорый путь к заявлению и к разрешению всех подобных жалоб, так что будет возможность и в малозначительных суммах, без пространного производства искать управы на нерадение, неосмотрительность или медленность должностного лица. Кому доводилось испытать на себе всю тяжесть хождения по делу, всю невыносимость волокиты приказной, тот, конечно, оценит по достоинству значение статей нового устава, относящихся к этому важнейшему предмету, и вздохнет свободнее хоть надеждой на будущее.

Вот (не говоря о других) капитальные приобретения, которые обещают нам новые судебные уставы. Нельзя не радоваться этим драгоценным приобретениям, но, радуясь им, нельзя позабыть, что все они покуда не что иное как законная возможность, слово законное: да будет! Как превратить возможность в действительность, как слову придать реальность дела, как эти благие начала воплотить и утвердить таким оплотом, чтобы сквозь него пробиться нельзя было, — вот задача, которую решить еще предстоит. Слово оправдывается делом, а дело в сфере практической требует практического расчета и соображения.

* * *

Давно уже законодательство наше в той части, к которой относятся по системе так называемые «учреждения государственные», не подвергалось такому коренному, такому решительному преобразованию, какое вводится теперь с обнародованием судебных уставов. Новые учреждения по крестьянскому управлению при всей важности своего государственного значения не могли в общей организации управления произвести такой переворот, какой суждено произвести новым учреждениям судебным. Крестьянские учреждения появились в виде особого цельного организма, который можно было без особенных затруднений, без решительной ломки ввести в старую, установившуюся и окрепнувшую систему «учреждения о губерниях». Теперь с изданием судебных уставов эта система в первый раз подвергается коренному изменению сверху донизу: в нее вводится новый чуждый организм, и не только вводится, но переплетается с нею, принося с собой начала новой системы, которым трудно привиться к старой конструкции и невозможно ее поглотить в себе. Легко предвидеть, с какими

затруднениями сопряжено это соединение старой системы, существующей и действующей, с новой системой, только что очерченной в плане. Соединение механическое нетрудно, но и ненадежно: старая система может не выдержать, новая может покривиться и сойти с места. Но как устроить не механическое, а органическое соединение, как дойти до того, чтобы новая конструкция привилась к старой?

Задача эта затрудняется еще тем, что кроме новости в устройстве органов судебной власти и в их отношениях к другим соприкосновенным властям действие этих органов должно совершаться на новых началах, в новых, еще не испытанных формах и по правилам техники, вовсе еще нам незнакомой. Поэтому неудивительно, если вопрос о приведении в действие новой системы представит законодательству более трудностей, чем представляло начертание самих положений. Неудивительно также, что в ожидании законодательного разрешения этой задачи общественное мнение в высшей степени заинтересовано ею, что повсюду слышны вопросы и горячие толки о том, когда и как новые учреждения приведены будут в действие.

Мнения и желания, высказываемые по этому поводу, очень разнообразны.

Одни говорят: «Чего ждать? План готов. Пусть повсюду сразу приведется в действие новая система как общих, так и мировых судебных учреждений. Пускай на первый раз общее действие системы будет несовершенное, пускай будут ошибки, неровности, противоречия — все это мало-помалу сгладится и придет в порядок, дойдет до единства и цельности на практике, но по крайней мере во всей России откроется одинаковый суд и для всех будет повсюду равномерная защита. Не будет в одном месте осуждаем один подсудимый за то, за что в другой местности был бы оставлен в подозрении. Не будет противоречия в применении к одним частям государства форм и законов, которые в других частях отринуты как негодные и отжившие свое время. Старые дела, еще не решенные, если нельзя будет тотчас же перевести на новый лад, можно порешить как-нибудь скорее, в сокращенной форме, назначив для того срок, и затем повсюду место для нового суда очистится».

Другие, почитая невозможным одновременное и повсеместное введение в действие новой системы в полном виде, полагают наилучшим оставить на первое время в действии старую систему, ввести повсюду только мировые учреждения, а остальные судебные учреждения открывать в разных губерниях постепенно, по очереди. «Таким образом, — говорят они, — вся империя воспользуется хотя одною