Юридические произведения

к разрешению самых жизненных вопросов. Обращаясь к самому себе со всей силой рефлексии, общество внутри себя начинает отыскивать причины зла и средства к его исцелению; работая над собой, оно возбудит в себе тот спасительный процесс, посредством которого всякий живой организм залечивает собственные раны; но для того, чтоб этот жизненный процесс начался и действовал успешно, общество неминуемо должно обратиться к жизненному началу, — к правде, и в ней одной искать себе спасения. А правда должна быть правдой на деле, а не праздным словом.

Итак понятно, отчего, наряду с голосами, вопиющими о правде и требующими правды и света, громче и громче слышатся другие, которые говорят о том, что правды не может быть и не будет без правого суда; что невозможно ожидать исполнения законов и водворения законности, если нарушитель их на деле всегда имеет средство уклониться от ответственности; невозможно невинному быть уверенным в оправдании, а преступнику бояться наказания, если обвинение и оправдание становятся делом произвола, формы и обрядности; невозможно гражданину быть уверенным в своей собственности и положиться на слово и действие своих сограждан, если таков механизм гражданского правосудия, что защищать и отыскивать добросовестно свое право во многих случаях тягостнее, нежели от него отказаться.

II

«Ничто так к управлению государства нужно есть, как крепкое хранение прав гражданских». Этими словами Петра выражается основное правило государственного устройства. Твердое хранение прав гражданских для правительства есть необходимейшее условие успешной деятельности на пользу общественную, для народа — условие материального и нравственного благосостояния. Твердое хранение прав гражданских установляет между гражданами, так же как между народом и правительством, прочную связь, основанную на взаимном доверии граждан друг к другу, правительства к народу и народа к правительству. Не может быть общего уважения к законам без твердого их хранения: «всуе законы писать, если не исполнять их». Право собственности — разумея это слово в обширном смысле — есть центр, к которому тяготеют и около которого развиваются все явления общественной жизни граждан. Для развития всякой жизни нужно движение; для человека движение невозможно без свободы, свобода же,

как скоро она должна быть предоставлена многим, требует порядка. Этими свойствами обладает гражданское общество в таком только случае, когда каждый гражданин может спокойно и свободно располагать в пределах закона своими материальными и духовными силами и развивать их посредством труда; а труд может быть плодоносен тогда лишь, когда трудящемуся обеспечено спокойное пользование плодами его трудов, когда всякое насилие и посягательство на собственность, с чьей бы стороны ни последовало, является делом не обыкновенным, исключением из общего порядка, и немедленно уничтожается применением закона, применением правильным, последовательно единообразным и одинаково доступным для каждого, имеющего право.

Как бы ни была полна и совершенна система гражданских законов в государстве, законы остаются без действия, и законность не прививается к народному сознанию, если существующий порядок судопроизводства не представляет гражданам верного средства доказать и защитить свое право и получить безотлагательное его разрешение, не обеспечивает им скорого и точного исполнения по решению. Напротив, несмотря на недостаточность и несовершенство законов гражданских, действие их оказывается благотворным и влияние прочным, если оно обеспечено правильным, единообразным и скорым действием правосудия.

В настоящее время, когда всеми более или менее ясно сознаются недостатки существующей у нас системы судопроизводства, добросовестный мыслитель, добросовестный гражданин, горячо желающий водворения единого истинного блага, то есть правды, в своем отечестве, не может, не должен уклониться от современного вопроса об улучшении суда и расправы. Настоятельность разрешения этого вопроса не подлежит никакому сомнению. Или желаем мы правды и сознаем, что без нее не можем достигнуть прочного блага, или, помышляя только о личном и минутном интересе, остаемся равнодушны к идеалу благоустроенного общества. Если желаем правды, то не можем не искать средств, без которых осуществление ее невозможно. Если мы равнодушны, то что за дело нам до идеи, до опыта веков и поколений, до судьбы сограждан и будущего потомства? «Будем есть и пить: завтра может быть умрем». Авось уже после нас хлынет потоп разрушать покинутое нами здание!

Слава Богу, мы еще не дошли и, даст Бог, не дойдем никогда до состояния, в котором такой языческий взгляд на жизнь может встретить сочувствие в большинстве людей, заведывающих общественными де-

лами. Слава Богу, мы хотим еще верить, что каждое сословие у нас хранит в себе зерно общественного единения и любви к отечеству, и лица, которым принадлежит начало правительственной деятельности, и каждое из сословий готовы отозваться на призыв к общему делу правды, лишь бы в этом призыве не слышался голос раздражения и страсти. Итак без раздражения и страсти постараемся и добрую мысль, и доброе желание разделить друг с другом посредством доброго слова: от добрых слов родится ясное и твердое убеждение, а убеждение само собой приведет к доброму и прочному делу.

III

Прислушиваясь к голосам и суждениям, которые выражались до сих пор в обществе по поводу неофициальных и полуофициальных толков о судебной реформе, мы замечаем, что почти никто уже не оспаривает необходимости улучшений; но как и на каких началах перемена должна быть произведена, — по этому предмету слышатся самые разнообразные мнения. Большинство, ограничиваясь поверхностной критикой учреждений и обычаев, останавливается на отдельных случаях злоупотреблений и несовершенств, на примерах, взятых на удачу, и найдет далее, по непривычке отвлекаться от частых явлений к общим началам. Это голоса людей, которые видят зло, но не в силах открыть средство к его исцелению, или предлагают местные средства для излечения болезни, тогда как начало ее таится в самом организме, ею пораженном. Таковы большей частью политические дилетанты, рассуждающие обо всех вопросах без приготовления.

За ними следуют те близорукие практики, которые черпают свои сведения исключительно из личного опыта, и теорию свою извлекают из того же механизма, к которому прикована их служебная деятельность. Сроднившись продолжительным навыком с формами и обрядами, посреди коих проведены излучистые пути правосудия, не различая живого человека и его живых потребностей от формы, в которой воплощается для них всякое дело, они не способны приступить к анализу тех явлений, которые ежечасно совершаются перед их глазами и при их содействии, не в силах распутать сеть канцелярских обрядов и разобрать, какие узлы в ней необходимы и какие запутывают дело, не облегчая его. Всякое прикосновение к форме и букве приводит их в недоумение, и потому средства к улучшению, предлагаемые такими людьми, заключаются по большей части в перестановке

и видоизменениях существующих обрядов и форм, без которых робкое их сознание не может представить себе судебного дела.

Не менее близоруки и те восторженные наблюдатели иноземных учреждений, которые воображают, что стоит только пересадить на нашу почву уставы и формы суда, успешно действующие в соседнем государстве, для того чтобы и у нас явились те же блистательные результаты. Эти люди забывают, что всякий закон должен соответствовать насущной потребности данного общества, что если духовной стороной своей закон основывается на началах, общих всему человечеству, то в материальной практической части своей он необходимо вытекает из особенных условий того общества, для которого назначен; и что оставить в стороне эти условия значило бы, вместо закона, подлежащего исполнению на деле, дать отвлеченное правило или мертвую форму. Законодатель не должен забывать ни об исторических явлениях народной жизни, ни об условиях времени и места, ни об обычае, который развивается в народе самостоятельно, и которым закон пренебрегать не может. Нередко форма, оказавшаяся в одном государстве и у одного народа совершенной и вполне соответствующей своей цели, в другом краю, оказывалась неприложимой к жизни; учреждение, которое в одном краю действует с успехом, в другом оказывается несогласным с народными понятиями и нравами. Обо всем этом легко может забыть восторженный наблюдатель иноземных учреждений, особенно тогда, когда, не ознакомившись предварительно с ходом судебного механизма и его составными частями в собственном отечестве, где суд не имеет лицевой стороны, открытой для всякого, видит он за границей одну лицевую, блестящую сторону тамошнего судопроизводства, и увлекаясь зрелищем, не заботится заглянуть за кулисы, за которыми оно готовилось. История общественных учреждений у всех народов показывает, что у каждого из них формы суда и расправы состояли в тесной связи со всеми условиями политического и народного быта, с нравами и обычаями народными. Происхождение самых основных форм этого рода столь же трудно уследить в каждом народе, как и образование народной речи. Невозможно вообразить себе, чтобы какой бы то ни было народ добровольно отказался от родного языка и принял язык чуждого племени: так же трудно себе представить, чтобы он решился, расставшись со своими самобытными формами суда, принять и ввести у себя иноземный порядок: и действительно, как то, так и другое явление могло происходить только тогда, когда, вследствие чужеземного завоевания, народ терял независимость и самостоятельное бытие свое.

В наше время, когда народы более и более сближаются между собой и, расставаясь с национальными предрассудками, заимствуют друг у друга лучшее сознание добра и истины, к которому разными путями всех вела историческая жизнь, — в наше время неестественно было бы упорно отрицать законность влияния чужеземных учреждений; но пусть это влияние следует за сознательным изучением их, пусть оно будет относительное, а не безусловное, пусть совершается постепенно и свободно, а не внезапно и насильственно: только на этом основании будет оно плодотворным влиянием.

Представителями другой крайности являются — ныне к счастью уже немногочисленные — закоренелые староверы, с каким-то тупым убеждением отстаивающие каждую букву, лишенную духа, каждую форму, давно отжившую свое значение или никогда его не имевшую. Ложно понимая историческую связь настоящего с прошедшим, не думая о том, что история есть движение вперед от мертвой обрядности к духу жизни, дорожа суеверно каждым камнем веками воздвигнутого здания, они готовы в каждой случайной пристройке к нему видеть неотделимую часть стройного целого, и не хотят дотронуться до сгнившей балки, из боязни повредить драгоценное здание. Такие люди хотя и видят зло, но молчат о нем, боятся света и не допускают никаких нововведений.

Но изо всех односторонних направлений, которые выражаются

вобществе по вопросу о судопроизводстве, мы почитаем самым вредным направление педантов-доктринеров. Не заботясь об указаниях опыта и о требованиях действительной жизни, они обращают все свое внимание на систему и отвлеченную теорию судопроизводства, но и

втеории, и в истории имеют в виду не дух учреждения и основные его начала, а составные части его и подробности деления. Теряясь в разнообразии форм, собираемых из законодательства всех веков и народов, они стараются, сравнением и взвешиванием сухих форм, заменить ясное понимание дела, которого не достает у них, и в одних этих формах ищут разрешения своей задачи. Прикрываясь мантией науки, они забывают, что наука берет свое содержание из жизни, и сама должна быть жива, чтобы с успехом действовать на жизнь. Ставя свою сухую и мертвую доктрину выше уроков истории и жизни, они не хотят справляться ни с условиями среды, которую надеются переделать по своему произволу, ни с людьми, которые посреди этих условий жили и действовали. Собирая, рассчитывая, прикладывая, усложняя формы старые и новые, они хотят, во что бы то ни стало, воздвигнуть новое здание, потому что стремятся все преобразовать

на придуманный лад, но зданию их не достает единства и стройности,

идуха жизни не слышно в их сложной системе. Тем не менее они готовы всегда испробовать ее на деле и, если не удастся, заменить новой. Везде, где такое направление брало верх и оказывало влияние свое на законодательства, законы являлись сухими сборниками правил и форм отрешенных и от истории народа, и от условий действительной жизни. Понятно, что в отношении к законам о судопроизводстве, влияние педантичного доктринерства еще пагубнее, нежели в прочих частях законодательства.

Опыт чужеземных народов и законодательств должен служить нам уроком: при помощи его мы можем, мы должны избежать тех крайностей, в которые впадали другие, ошибок и неудач, которые следовали за крайностями. Пора убедиться, что как одна рутина, так

иодна кабинетная деятельность недостаточна, если нет при ней ясного понимания действительной жизни, нет смысла, распознающего связь явлений между собой и с общими началами. Одно изучение кодексов, как бы ни было добросовестно, не даст нам светлого взгляда и ясного понимания, покуда мы не изучим самых явлений в той сфере, в которой призваны действовать: не забудем, что закон должен истекать из потребностей действительной жизни, если имеет целью водворить посреди нее порядок и правду; жизнь действительная никогда не может следовать правилу, которое чуждо ей и противоречит ее условиям: к чему же послужит закон, если он станет в разлад с жизнью, и жизнь должна будет, для поддержания себя, пробавляться нарушениями неисполнимого закона?

Итак, для того, чтобы составить себе ясное понятие о том, что требуется для судопроизводства, на каких началах оно должно быть устроено, и какая система лучше всего соответствует предположенной цели, одним словом, для того чтоб убедиться в том, что должно быть, необходимо прежде всего узнать то, что есть, для того чтобы под ногами иметь не воображаемый мир, а твердую почву. Необходимо не только знать, из каких форм, обрядов и правил состоит существующее судопроизводство, но и знать, в какой степени и каким образом то или другое правило закона прилагается к действительной жизни. Надобно изучить судопроизводство на деле: собственный опыт прежде всего должен показать, какие правила и формы должны почитаться существенными, и какие могут или должны быть устранены, в чем состоят общие и частные недостатки нашей системы, и что может быть оставлено в ней неприкосновенным; что соответствует местным и временным нашим условиям, и что, по разногласию

сними, оказалось неисполненным; что успело привиться к народной жизни, и что ей противоречит. Может быть близкое знакомство

сдействием существующих обрядов и правил, внимательное изучение явлений той среды, в которой они прилагаются, покажет, что виной беспорядка не та или другая форма процессуального обряда, которую мы готовы обсудить безусловно, а законы и условия среды, к которой она прилагается, что новая форма оказалась бы еще менее действительной при тех же самых условиях и законах, что, устранив препятствия, не зависящие от процессуального обряда, мы могли бы удержать с пользой прежний обычай и дать ему впервые истинное значение? Непосредственное и тщательное изучение существующего порядка тем нужнее для законодателя, что только при помощи такого изучения может он освободиться от узких взглядов и привычек вековой рутины и подняться на ту высоту, с которой взгляд, просвещенный наукой и опытом, в состоянии свободно и беспристрастно обозревать все явления целой сферы, отличая без труда существенное и необходимое от случайного и бесполезного.

Итак, необходимо прежде всего привести в известность свое собственное состояние, собрать запас сведений о том, что существует и совершается у себя, дома. Эта потребность всего ощутимей в государстве обширном, где одинаковая система применяется к разнообразным местным, племенным и историческим условиям: естественно, что и разумение этой системы и применение ее отличается тем же разнообразием. Иное правило, оказавшееся неприложимым к жизни, везде осталось без исполнения; иное, привившись к одной местности, вовсе не принялось в другой, а в третьей подверглось, в исполнении, совершенному изменению; в четвертой жизнь, оставив без внимания и без исполнения законное правило, официальную форму, само собой, помимо нее, выработала для себя самобытный обряд, путем обычая. В одном месте не нашлось людей для того, чтоб осуществить на деле мысль и намерение законодателя; в другом нашлись такие люди и с первого раза умели водворить около себя сознание нового начала и применение нового правила1. Внимательное изучение всех подобных

1Укажем для примера хоть на словесную форму, установленную нашим законом для некоторых видов судопроизводства. Известно, что в некоторых местностях она существует только на бумаге и в букве закона; в других успела привиться и принесла плод. Есть коммерческие суды, в которых словесное производство существует только по имени, есть другие, в которых господствует эта форма над письменной. То же должно сказать и о торговых словесных судах, о словесных судах при полиции и проч. Сколько доставило бы любопытного материала изучение одного воп-

явлений покажет, наглядным образом, какие части существующей системы судопроизводства сродны общественной и народной жизни, какие вовсе чужды ей, какие могут быть полезны, и какие составляют мертвую букву, излишнюю тягость в обряде и т. п. Должно признаться, что мы до сих пор не имеем вовсе точных сведений об этом важном предмете: изучение наших законов и обрядов суда доступно каждому, но никому не известен образ исполнения этих законов и обрядов в обширном нашем отечестве. В последнее время не мало отправлялось людей в чужие стороны для изучения тамошних порядков суда: сознавая всю пользу такого изучения, мы осмеливаемся думать, что не менее полезно и еще нужнее было бы снарядить опытных и образованных людей, для добросовестного изучения собственных наших порядков, во все, как крупные, так и мелкие центры суда и управления в России. Мы думаем, что сведения, которые могла бы собрать повсюду подобная экспедиция, послужили бы законодателю важнейшим пособием в его деятельности, открыли бы ему много таких явлений, которых и подозревать нельзя было, осветили бы новым светом основную его задачу, указали бы новые и неожиданные средства к ее выполнению.

За изучением отечественного судопроизводства следует изучение тех систем иностранного судопроизводства, которые почитаются образцовыми. Оно не должно ограничиваться ни мертвой буквой кодексов, ни одной лицевой стороной гражданского процесса. Многие путешественники вывозили из больших городов Франции безусловное восхищение от тамошнего судопроизводства; но у весьма немногих впечатление это основывалось на непосредственном знакомстве с судебным делом и всеми пружинами. Блестящие речи известных адвокатов, достоинство магистратуры, тонкое искусство арретистов1, вот чем по большей части пленяются путешественники, изучающие судопроизводство в публичных заседаниях; но одно это не дает еще сознательного и полного понятия о целой системе. Необходимо изучить нижние

роса о том, каким порядком слушаются и решаются дела в судебных местах! В ином месте вовсе не употребляется доклад, в другом он заведен; в одном есть обычай постановлять вопросы, в другом дело решается огулом, без вопросов; в одном вторые и третьи члены молча участвуют в заседании, в другом они привыкли принимать участие в суждении, и пр. Упомянем еще о величайшем разнообразии в обрядах и формальностях при совершении и явке актов у крепостных дел.

1Арретистами (arrêtistes) во Франции называли правоведов, которые давали объяснительные пояснения к опубликованным судебным решениям, обозначавшимся словом «arrêt». — В. Т.

нехладнокровно, они не всегда умеют отличить несовершенство правила от ошибки или злого умысла в исполнении, необходимое и существенное от излишнего и случайного. История показывает, что это смешение понятий встречалось не только между простыми людьми в массе публики, но и между философами и политиками. Некоторые и теперь готовы почитать вообще всякое судебное производство злом,

истараются к искоренению этого зла направить всю деятельность законодательства. Умножение исков и тяжб служит, по мнению их, несомненным признаком испорченности нравов в обществе; ябеда является последствием тех же форм и обрядов, которые установлены для того, чтобы ей противодействовать. Для прекращения зла, иные предлагают обрезать до последней крайности, либо вовсе уничтожить судебные формы, для того, чтобы быстрым разрешением дел уничтожать зло в самом его начале; другие предлагают заменить суд

ивсю его обрядную обстановку патриархальным разбирательством судей — правителей; третьи думают заменить судебное разбирательство третейским или ввести повсеместно суды примирительные.

Вопрос о необходимости судебных форм, сильно занимавший ученых и философов в XVI, XVII и XVIII столетиях, ныне принадлежит уже к числу решенных. Существенная задача всякого процесса конечно весьма проста: суд должен сказать сторонам свое решение. Но не должно забывать, что есть необходимые условия, вытекающие из самой сущности процесса, без которых эта задача не может быть разрешена удовлетворительно. Невозможно сказать решение, не выслушав сторон; невозможно выслушать их без явки их на суд; невозможно судить, не взвесив обвинений и оправданий; невозможно добраться до истины, не прибегая к предположениям. На суде происходит борьба, спор между сторонами: для борьбы необходимы правила и порядок боя, спор невозможен без последовательного движения (processus) от общих начал к частным выводам и приложениям. Спор происходит о праве: предмет его должен быть определен, чтобы стороны не уклонялись от него, и чтобы известно было, чего каждая требует и против чего защищается, что подлежит судейскому рассмотрению, и что должно быть оставлено без внимания. Право утверждается на фактах: необходимо определить материальные их признаки, то есть систему доказательств. Чем ближе знакомишься со всеми подробностями процесса и его условиями, тем полнее убеждаешься в необходимости твердых правил для руководства судьям и тяжущимся. Не возможно представить себе процесс без форм и обрядов: эти обряды могут быть ничтожны разве только в краю тесном или бедном,