Юридические произведения

к тому своих сочленов, вступая в обязанность судьи, на первых же порах встречает почти непреодолимые препятствия, в вековой приказной привычке, в укоренившихся издавна свойствах самой среды, в коей он призван действовать. Если он хочет быть судьей, не только по имени, то редко желают этого товарищи его, успевшие уже свыкнуться со спокойным положением повелевающей, но не действующей власти: для этого, кроме труда умственного и материального, необходимо еще знание, необходима уверенность в себе, которых они не успели приобрести. Не желают этого приказные люди: им неприятно было бы утратить свое значение и превратиться на самом деле в исполнителей чужих приказаний. Они привыкли иметь свое мнение и распоряжаться чужим убеждением. С другой стороны, если одному из членов суда, по официальному положению или по особенным внутренним качествам, удастся приобрести действительный авторитет, сделаться действительным судьей, то в нем, под влиянием той же приказной формы, почти всегда выказывается стремление к исключительному владычеству над всеми прочими членами, стремление — судить и действовать однолично за всех, хотя и сам он большей частью невольно подчиняется влиянию и мнению приказных людей, сильных всем искусством рутины, всем могуществом терпеливого труда. Таким образом к прежней неправде присоединяется еще новая: коллегиальная форма суда, сохраняя весь свой титул, скрывает под ним все несовершенства одноличного взгляда и одноличной власти.

Не менее фальшиво и положение приказного человека, когда он желает быть верен своей обязанности. Каковы бы ни были судьи, которым он докладывает, он чувствует с первого же опыта, что в руках его сила действительная, сила труда и знания, следовательно и сила решения. Но этой силой должен он пользоваться скрытно, не имея права открыто признать ее перед всеми. Официально он должен представляться лицом, не имеющим на суде своего мнения, тогда как в действительности это мнение управляет судом. Такая роль должна казаться тяжкой для добросовестного человека, а недобросовестному предоставляет полную свободу, делать что ему угодно. Человеку, имеющему высокое понятие о суде, тяжело уже и то, что на нем одном лежит, в большей части случаев, нравственная ответственность, которая при нормальном устройстве суда разлагалась бы на совесть каждого члена; что убеждение его, как бы ни было честно, должно выражаться косвенно, в лживой форме чужого убеждения. Таково положение приказного человека посреди судей, отказавшихся

от своей деятельности. Оно становится еще тяжелее, еще соблазнительнее, когда эти судьи, или некоторые из них, при неспособности прямо судить о деле, при отсутствии всякого юридического взгляда, при лени, препятствующей им вникнуть в дело во всех подробностях, желают удержать за собой роль судьи и решать дело в действительности. Недобросовестный делопроизводитель будет чувствовать себя свободно и в этом положении; но для добросовестного оно невыносимо: каждый день приходится ему вступать в скрытую, глухую борьбу с мнениями, коих неразумность для него очевидна, с невежеством, произволом, с привычкой судить обо всяком деле свысока и поверхностно, с нравственными взглядами, отрицающими всякое юридическое основание, с выводами казуистики, не опирающейся на твердое убеждение. Борьба эта не может быть открытой, и нередко необходимость принуждает в ней борца схватиться за первое попавшееся орудие, лишь бы при помощи его можно было одолеть. Кто знаком на практике с приказным делом, тому должно быть известно например, что опытный докладчик в деле, сколько-нибудь трудном и запутанном, никогда не выскажет перед судьями всего того, что находит в деле и сам признает необходимым к решению, а высказывает только то, что по его расчету, должно, не запутывая судей, привести их к такой резолюции, которая в данном случае вытекает из обстоятельств дела. Так принужден поступать докладчик и тогда, когда действует добросовестно, и тогда, когда преследует в деле личные свои цели: и в том, и в другом случае говорится одно, а в уме держится другое. Но вынуждаясь фальшивым положением своим на суде к употреблению такого оружия, докладчик скоро привыкает пользоваться им безразлично во всех случаях, не обращая внимания на то, что это оружие неправедное, какими бы целями ни извинялось его употребление. Таким образом мало-помалу вся обрядовая сторона приказного дела заражается неправдой, слагается из неправды, писаной и словесной, к которой все привыкают до того, что не могут и представить себе иных, прямых и искренних отношений к делу и к людям. Мудрено ли, что в такой школе скоро ослабевают и энергия воли, и вера в силу честного убеждения, и добросовестное стремление к изысканию истины?1

1Под влиянием письменной системы, сказано в рапорте комиссии для рассмотрения нового устава сардинского судопроизводства, «если докладчик намеренно или только по беспечности какую-либо допустит неверность в докладе; если, обремененный работой, он, при многосложности актов, составляющих дело, неумышлен-

Той же неправдой испорчено и положение тяжущихся относительно судьи, и друг к другу. Они стоят лицом к лицу перед судьей, но не могут прямо отнестись к нему, и, положив в его руки судьбу своего дела, не могут вполне успокоиться ни на доверии к суду, ни на сознании твердости своего права. Они начинают ходатайствовать перед судьей, но не смеют положиться и на его слово, зная, что позади судьи таится другая, приказная сила, которая держит в своей власти все нити и пружины судебного механизма, держит слово судейское, держит слово закона и правды. Поневоле приходится обращаться к ней, действовать, если можно, на ее убеждение, если нельзя, — искать случая сделки с ним и даже радоваться возможности таких сделок. Сколько неправды в этой печальной необходимости! По наружности, по форме — обращение к правде, на самом деле — расчет на неправду. Но и приобретя в свою пользу мнение и слово приказной силы, проситель еще не может на этом успокоиться. Пожалуй, на сей раз судья не покорится этой силе, захочет бороться с нею и утвердить на суде свое собственное мнение и слово, может быть кривое или неблагородное. Так, переходя от сомнения к сомнению, не видя перед собой единства власти, от которой мог бы ожидать верного решения, проситель принужден и здесь и там отыскивать себе кривые лазейки к суду, когда нет возможности пройти по прямой и ровной дороге.

Неужели же нет возможности найти и открыть перед всеми прямую и широкую дорогу к правосудию, установить для всех, отыскивающих свое право, прямые и искренние отношения к лицам, которые должны служить органами правосудия, устроить положение этих лиц так, чтобы согласие мнения с убеждением, слова с мнением, дела со словом и формой, было для них легко и естественно, чтобы не было во взаимных отношениях органов суда между собой и к подсудным лицам той неправды, которой эти отношения теперь проникнуты? Есть возможность, так ответит всякий, в ком есть еще вера в правду и в духовные силы природы человеческой.

но пропустит какое-либо обстоятельство, утверждение или отрицание, сократит какой-нибудь документ, исключив из него все, что по мнению его не имеет влияния на разрешение дела, если умышленно или даже без всякой цели, но по естественной наклонности всякого человека налагать права, по мнению его законные, яснее тех, кои представляются ему неосновательными; если предупрежденный более в пользу одной, чем другой стороны, он успеет обнаружить влияние на других судей, — обвиненная сторона при чисто письменной и секретной системе не будет иметь никакой возможности открыть или исправить ни ошибку, ни недосмотр, ни самый умысел».

Приказная форма суда неразрывно связана с господствующей в нем письменностью и канцелярской тайной, и будет держаться до тех пор, пока суд не сделается словесным и открытым. Только на этих условиях возможно освободить его от приказной формы и неправды, с нею связанной.

Письменная форма суда имеет еще у нас много защитников, и несправедливо было бы думать, что все они защищают ее недобросовестно, не по убеждению. Они указывают не без основания, что письменное производство, имеет некоторое преимущество перед словесным, только через меру преувеличивают это преимущество, потому что не обнимают вопроса во всей его целости, а имеют в виду только одну сторону. Затем указывают они на материальные препятствия к введению у нас словесного судопроизводства, на недостаток людей, специально к тому приготовленных, и т. п., но и здесь ошибаются они, предполагая, что словесное судопроизводство требует от судей более способностей, знания и опытности, нежели письменное. Как будто можно допустить, что легче и удобнее обращаться со сложными и искусственно построенными формами, нежели с формами простыми и естественными!

Письменное производство действительно имеет на своей стороне некоторые выгоды: судья не принужден здесь схватывать налету, один за другим, факты, нередко противоречащие, а может разом обозревать все содержание дела на одном плане; ему нет нужды посвящать на выслушание процесса по нескольку продолжительных заседаний; он приступает к рассмотрению дела, когда оно совсем уже приготовлено к решению, может заняться делом спокойнее, удобнее сосредоточить внимание на всех его обстоятельствах и беспристрастнее относиться к противоречащим внушениям сторон; может рассматривать вместе по нескольку прикосновенных одно к другому дел, не заставляя тяжущихся подолгу дожидаться своей очереди. Все это может казаться убедительным и даже неопровержимым доказательством в пользу письменности поверхностному взгляду человека, составившего себе кабинетное понятие о сущности письменного и словесного судопроизводства и не знающего на практике письменного суда и приказной сферы. Опыт показывает, что те самые качества, которые кабинетная теория присваивает исключительно письменному суду, в нем именно все реже встречаются на самом деле. Тот, кому близко знакомо это дело на практике, кто исполнял судейские обязанности, кто работал в судебных канцеляриях и не разучился еще давать себе отчет во всем, что делает сам, и что около него делается,

тот, конечно, не станет доказывать преимущество письменной формы суда над словесной, при каких бы то ни было условиях.

С письменным производством необходимо сопряжено то раздвоение судебной власти на присутствие и канцелярию, на которое мы указали выше, раздвоение, несогласное с идеей об единстве, как необходимом условии всякой власти. Судья должен выслушать обе стороны для того, чтобы сказать им свое решение: вот первоначальная, простая и нормальная форма суда. Здесь отношение судьи к тяжущимся — прямое, искреннее, непосредственное: тяжущиеся стоят лицом друг к другу перед судьей. Но при письменном производстве между обеими сторонами, равно как между ними и судьей, находится бумага. Бумага, по старинной пословице, все терпит; она лжет и не краснеет. Все официальные сообщения тяжущихся с судом производятся с одной стороны посредством неограниченного числа прошений, в которых запутывается сущность дела, собираются нестройные груды доказательств, повторяются по нескольку раз с изменениями одни и те же факты и доводы; с другой стороны, посредством множества журнальных записок, отношений, ведений, предписаний и подтверждений, которых требует каждое действие суда в отношении к тяжущимся. Таким образом наполняется масса писаной бумаги, составляется дело, и запутываются в нем узлы. Судьи не имеют возможности распутать их, очистить сущность дела от всех его вопросов, вникнуть в него непосредственно. Эта работа принадлежит канцелярии, — новое писание, новое повторение одного и того же: сколько здесь теряется напрасного труда, сколько губится даром силы и времени, известно каждому, кто знаком с канцелярским обрядом. Дело приготовляется к докладу, но это приготовление состоит по форме, в составлении записки, которую приказная обрядность, помимо закона, превратила в переписку целиком сырого бумажного материала, составляющего содержание дела. Таким образом, изучение дела, то есть приготовление того убеждения, которое должно вести к решению, принадлежит непосредственно не судьям, но канцелярии, а судьи знакомятся с ним посредством доклада. Но в приказном производстве, самый доклад превращается в формальность, не всегда соблюдаемую. Большей частью и доклада не бывает, а дело обделывается между судьями и производителями. Составляется решение, но кто участвовал в составлении его, чье убеждение, чей взгляд служит ему основой, этого в большей части случаев определить невозможно. Предполагается, что судьи слушали записку из дела; но если бы в каждом деле действительно читалось громадное собрание бумаг, называ-

емое пространной запиской, то не достало бы времени для решения десятой доли дел, решаемых в суде; и судьи, даже при всей готовности, не в состоянии были бы проследить нить дела и обнять сущность его по длинным и запутанным бумагам записки. Вот в каком виде являются на самом деле так называемые преимущества письменного производства. Такая форма процесса сама по себе уже объясняет, почему судьи равнодушны к своему делу, отчего происходит пассивное положение их на суде: суда и нет для них в истинном значении слова, а есть только обряд приказный. Если этот обряд лишен жизни и духа, лишен правды и действительного значения, то и в судьях нечего рассчитывать на живую деятельность духа. Она явилась бы сама собой, и те же судьи стали бы действительными судьями, когда бы вместо немой бумаги стали перед ними живые люди, и совершалось бы перед лицом их действительно живое состязание спорящих. Если бы, притом, в залу присутствия проник свет, которого она лишена теперь, то ни один судья не мог бы остаться равнодушным свидетелем спора, и каждый желал бы составить себе и выразить собственное мнение: тогда деятельность его получила бы внешнее побуждение, тогда не ослабло бы в нем сознание нравственной ответственности перед совестью и перед обществом; тогда, в священном и торжественном обряде суда, не было бы той неправды, того разлада между делом и формой, которых не должны мы допускать в обряд суда, если самый суд должен быть судом, а не пустым обрядом.

Итак, если словесная форма суда должна быть почитаема самой простой и естественной, если эту форму видим мы у всех народов и на первой ступени общественного развития, на которой застает их история, и на высшей ступени сознательного их бытия и устройства, то, кажется, нельзя сомневаться, что именно от нее и следует ожидать лучшего успеха даже там, где есть недостаток в судьях, специально приготовленных наукой и опытностью к юридическому делу. Такого судью запугает, спутает и сделает равнодушным бумажная форма; напротив, словесное разбирательство даст ему опору, поддержит в нем постоянный интерес к своему делу и разовьет в нем те качества, которые необходимы для доброго судьи. Словесное судопроизводство будут лучшей школой для образования судей, единственным средством для уничтожения вредного разлада между наукой права и юридической практикой. Отлагать введение этой естественной формы суда до тех пор, пока при господстве письменной формы образуются добросовестные и опытные судьи, значит, не дождаться никогда ни истинных судей, ни желаемого правосудия.

X

Многие рассуждают о словесном судопроизводстве, не давая себе ясного отчета, в чем состоит сущность его, и думая, что с введением словесной формы суда всякое письменное производство должно само собой уничтожиться. Иные, увлекаясь живостью и плодотворностью публичных дебатов во французском судопроизводстве, готовы поставить его за образец всякого нового устройства, как совершенное применение формы словесной, не подозревая того, что один из главных недостатков французского процесса состоит именно в сложности производства и в чрезмерном развитии письменности.

Дело в том, что ни одна форма суда не может быть чисто словесной и каждая требует, в большей или меньшей степени, производства письменного. Каждый процесс, в последовательном развитии своем до минуты решения, делится на две части: в первой — дело приготовляется к суду, во второй — совершается самый суд. Словесное разбирательство относится к этой последней части и состоит в том, что стороны лично или через своих представителей являются перед судом, объясняют взаимные свои претензии и излагают свои доводы и опровержения. Живое слово употребляется при этом с той целью, чтобы судья, посредством действительного состязания тяжущихся, мог придти к юридическому убеждению в справедливости той или другой стороны и произнести приговор о праве. Но основанием такого состязания должны служить во-первых факты, из которых составляется дело и возникает вопрос; во-вторых, положительно и определительно высказанные предметы иска или требования. Те и другие должны быть заявлены, утверждены несомнительно (фиксированы): должны служить материальной подкладкой и поверкой процесса. Одного слова для этой цели не всегда достаточно, при разнообразии и сложности гражданских отношений, из которых возникают процессы. Если довериться одному слову, то в большей части случаев невозможно было бы привести процесс к концу: нельзя было бы знать с достоверностью, чего именно каждая сторона требовала, что утверждала, в чем созналась, каждая могла бы отказаться от самого решительного слова или изменять по произволу первоначальный смысл, судья остался бы в недоумении, что и по каким фактам судить ему, ни один судебный приговор не имел бы надлежащей фактической твердости. Эта необходимость утвердить каждое дело на прочной письменной основе выразилась в форме процесса у всех народов в самые ранние эпохи исторического их существования. К этой

цели вели римские формулы исков; на нее указывают и у нас первоначальные формы судных речей в старинных судных списках. Формы эти, развиваясь мало-помалу, доходили везде до чрезмерного размножения и наконец, при развитии канцелярского обряда, превращали весь процесс в одно цельное письменное производство, так что в позднейшую эпоху народного самосознания приходилось везде обращаться к историческому первообразу суда. Но при новых условиях юридического и общественного быта, без сомнения, уже невозможно было восстановить его во всей первоначальной простоте: везде, наряду с новыми формами словесного разбирательства, появились новые письменные формы предварительных судебных действий.

Формы эти сложились типически в двух главных видах. Один, представителем коего может служить прусская система, состоит

всудебном протоколе. Стороны выслушиваются судьей, и речи их, с включением первоначальной жалобы, доказательств и возражений, записываются в протоколе под надзором судьи. Форма эта состоит

всвязи со следственным характером прусского гражданского процесса и с официальной обязанностью судьи достигать в гражданском деле истины посредством расспроса.

Другая форма составляет принадлежность французского процесса и состоит в том, что дело приготовляется к суду без всякого участия и надзора судьи, и даже без прямого участия самих тяжущихся, посредством особенных чиновников, или стряпчих, которым стороны официально поверяют все фактические и юридические материалы, какими располагать могут. Почитаем нелишним указать на некоторые подробности этого порядка, так как на французский процесс чаще всего указывают у нас как на образец, которому должно следовать.

Цель учреждения официальных стряпчих, avoués, при всех французских судах (кроме тех, в коих судопроизводство происходит сокращенным порядком, то есть мировых и коммерческих), состоит

втом, чтобы, во-первых, дать каждому из тяжущихся готового ходатая, который управлял бы за него всем ходом процесса, наблюдая за исполнением обрядов, требуемых законом, и предупреждая ошибки и упущения, которых всегда трудно избежать частному человеку, незнакомому с особенностями судебного обряда; во-вторых, установить между тяжущимися удобнейший способ сообщения, при коем они могли бы, не имея надобности в личной явке, объяснить друг перед другом взаимные основания и требования и приготовиться к публичной и словесной борьбе перед судом, так, чтобы одна сторона со своими доказательствами и возражениями не могла сделать на другую

непредвиденного и внезапного нападения. Для этой цели каждая сторона обязана избрать себе стряпчего, из числа состоящих при суде, а стряпчий обязан представлять и защищать ее на суде; то есть обязан, во-первых, составлять для нее все акты, необходимые для приготовления дела к суду, исполнять все требуемые законом формальности ( postuler), и заявлять перед судом все ее требования (conclure); вовторых, в качестве ходатая подавать просьбы с объявлением способов и оснований, иска и защиты, и даже, в некоторых случаях, может словесно защищать своего клиента на суде, совокупно с адвокатом.

Способ этот с первого взгляда представляется значительным облегчением как для судей, так и для тяжущихся. Но на деле служит он источником большой медленности, запутывает ход процесса и ведет ко множеству злоупотреблений.

Дело начинается с того, что истец, избрав себе стряпчего, вручает ему свои документы. Затем адресуется к ответчику, через посредство пристава и от имени его, судебный вызов (exploit d’ajournement ). Ответчик, получив его, обязан в течение восьми дней избрать себе стряпчего, и с этого времени все сообщение сторон между собой совершается посредством бумаг, пересылаемых между стряпчими: по закону эта пересылка и получение бумаги могут быть удостоверяемы простой распиской стряпчего, но по обычаю и для взаимной выгоды судебных чиновников, установилось мало-помалу между стряпчими посредствующее лицо протоколиста (greffier), будто бы для большей верности сообщений, но в самом деле для того, чтобы протоколисту чаще доставалось собирать свои пошлины с просителей. Уведомив бумагой (acte d’occuper) стряпчего истцового о своем назначении, стряпчий ответчика через пятнадцать дней после того сообщает ему объяснения и бумаги в защиту своего клиента, в форме прошения, адресуемого на имя суда (requête en défense). Через восемь дней первый стряпчий в подобной же форме (requête en réponse) доставляет второму свои возражения. По окончании этого обряда или по прошествии сроков, для него установленных, один из стряпчих, по желанию, может пригласить другого к явке на действительный суд. Это называется poursuivre l’audience и совершается посредством особого акта (acte d’avenir): его передает судебный пристав (он также берет

всвою пользу пошлины за передачу акта в тех случаях, когда ему предоставлено визировать акт). Но это еще не последний акт стряпчего: он должен класть самое дело в суд, поставить его в очередь (mettre au rôle). Для этой цели составляется особенный акт ( placet ), содержащий

всебе изложение фактической стороны дела, доводов, заключений

и требований; не позже как накануне заседания он вручается протоколисту, записывается в очередной реестр и отдается обратно стряпчему. В назначенный день стряпчий является в присутственную залу до начала заседания с этим актом и вручает его дежурному приставу. При открытии заседания пристав провозглашает дело, стоящее на очереди; стряпчий противной стороны должен быть тут же и представить от своей стороны подобный акт с противоположными заключениями. На этом, по большей части, и останавливается дело: суд еще не начинается. Первое провозглашение имеет целью удостовериться в том, что обе стороны явились на суд в лице своих стряпчих, и вычеркнуть из очереди все дела, по которым нет на лицо стряпчего ответчика, утвердить решительную очередь. Затем дело вызывается на суд через восемь дней; но и этот срок еще не окончательный. Может случиться, и весьма часто случается, что который-нибудь из стряпчих не представил своих заключений или представил их не вполне или извиняется тем, что не получил всех нужных сведений от своего клиента и не вполне изучил дело. Тогда ему назначается для того новый срок. Стряпчие, соединенные общими интересами, часто сами соглашаются между собой в действиях, имеющих целью оттянуть дело, которого по привычке к лени или к равнодушию не успели еще приготовить. Таким образом день, в который дело действительно будет засужено, почти всегда находится в неизвестности и зависит от множества случайностей (исключая дел, производящихся скороокончательным порядком).

Таким образом, порядок приготовления дел к суду, установленный законом для пользы тяжущихся, на самом деле оказывается обрядом сложным и отяготительным. Французские писатели, защищая основания этого порядка, доказывают, что причину всех недостатков его должно искать в его употреблениях исполнителей. Нам кажется, однако же, что самые начала этого порядка не выдерживают здравой причины, что в нем не достает простоты, что в нем самом есть скрытая неправда.

В самом деле, как ни разумна сама по себе идея дать тяжущимся официальных представителей и защитников и освободить судью от обременительного участия в собирании фактов, составляющих содержание дела, — идея эта во французском судопроизводстве проведена так безусловно и решительно, что в конечном результате своем приводит к совершенному отчуждению тяжущихся от суда и ставит их в положение беззащитное относительно тех самых лиц, которые по закону должны быть официальными их защитниками. Закон