Юридические произведения

где не развиты еще гражданские отношения и понятия о праве собственности, где торговля и промышленность стоят еще на низкой степени; но и здесь необходимо предположить полное соответствие частной воли каждого гражданина с законом: не было бы нужды в обрядах и формах суда, если бы, например, стороны всегда являлись в суд по первому требованию, если бы каждая из них искренно желала обнаружения истины и не увлекалась личным интересом, если бы допрашиваемые лица всегда говорили одну только правду, если бы судьи, постоянно способные и достойные, не могли ни ошибаться, ни разногласить, ни увлекаться за пределы своей власти, и т. п. Очевидно, что при подобных условиях не нужно было бы вовсе и суда, но если он нужен, то нужны и формальности. Они составляют благодетельное обеспечение тяжущихся от судебного произвола и от личного влияния; служат судебному производству остовом, на котором оно укрепляется и удерживается в порядке. Если отнять формы, то все судебные действия должны будут смешаться, и вместо стройного порядка образуется судебная путаница, в которой только недобросовестность и произвол могут свободно действовать. Естественно однако же, что не всякий вид суда требует одинаковых форм, и в одном и том же количестве; одна и та же форма, на разных степенях суда, может иметь не одинаковое значение. Так, например, при устройстве местного суда, имеющем целью доставить тяжущимся скорый и, по возможности, простой способ разбирательства на месте только что возникшего несогласия или пререкания о праве, там, где стороны находятся по большей части на лицо и могут быть выслушаны немедленно, где вопросы, подлежащие разрешению, не сложны и могут быть при первом обозрении обняты как судьей, так и сторонами, где по малому протяжению подсудного круга, под рукой у судьи находятся достаточные средства к уяснению фактической стороны дела, там требуются самые простые и несложные формы суда. Обряды эти по необходимости усложняются в той степени суда, в которой спор между сторонами принимает вид формального состязания, всякая ошибка или упущение одной стороны составляет приобретение для другой, участие судьи в споре совершенно устраняется или допускается в малой мере, и обилие и запутанность фактов требуют применения более сложной и искусственной системы доказательств.

С другой стороны, чрезмерное изобилие форм и предосторожностей в судебном производстве также ведет к путанице и злоупотреблениям: формы, вместо того, чтобы служить к ограждению частных лиц, препятствуют свободной защите права и нередко влекут за собой

разорение просителя, если размножение их связано с фискальными целями. Крайность этого рода может быть еще вреднее противоположной крайности, для достижения целей правосудия. Если чрезмерная распущенность суда ведет к неопределенности и запутанности его, то и чрезмерное обилие форм ведет к стеснению естественной свободы, делающему защиту права в высшей степени затруднительной для частного лица. Законодательство, развиваясь в этом направлении, не способствует, а препятствует достижению правды, ибо при господстве канцелярских обрядностей, правда материальная малопомалу совершенно поглощается поддельной, формальной правдой; судья, обремененный заботой об обряде, становится равнодушен к сущности своего дела, а тяжущиеся привыкают состязаться на суде не прямым оружием правды, а хитрыми приказными уловками, развращающими понятие о праве и в них самих, и в судье, который обязан их распутывать. Ошибается законодатель, когда, руководимый недоверием к судье и равнодушием к великому значению судебной власти, думает он расположением формальностей, сроков и заповедей поставить границу судейскому произволу: под покровом этих форм, особливо когда применение их совершается безгласно, произвол судейский и канцелярский усиливается еще более, находя на всяком шагу готовые поводы и предлоги. Не трудно законодателю придумать новую форму, установить новое запрещение: но только ленивая мысль, только робкая и легкая совесть довольствуется поверхностным взглядом на вопрос, поверхностным разрешением затруднения. Несравненно труднее заглянуть в глубину явления, распознать и уяснить себе скрытые причины его и последствия: за то только после такого труда и возможно дойти до очевидного убеждения в едином истинном средстве к исцелению зла и к установлению порядка. Как в сфере нравственной, так и в сфере положительного закона, излишняя заповедь, ненужное запрещение производят пагубное действие: стесняя без нужды свободу лица, они побуждают ее искать в нарушении закона средств для удовлетворения естественной необходимости, они развивают и в гражданине и в обществе лицемерие перед законом и неуважение к нему: а что может быть пагубнее такой привычки для блага общественного? Законодатель, вполне понимающий свое призвание, всегда имеет в виду высшие цели гражданского общества, и для достижения их рассчитывает не только на действие страстей, на влечение падшей и развращенной природы, но в особенности на высшие силы, сокрытые в душе человека, на энергию воли, на свободное действие личности. Преследуя неизбежное зло, он не

ставит перед собой невыполнимой задачи — предупредить всякое зло в обществе, но заботится о том, чтобы добрые и благородные побуждения в каждом гражданине и во всех могли развиваться беспрепятственно для борьбы со злом и не встречали на пути своем вредных стеснений для законной свободы.

Дело законодательства — установить формы в надлежащем соответствии между собой и с теми целями, к которым они должны быть направлены: опыт послужит лучшим указанием того, какая форма необходима, и какая без опасения может быть отвергнута. Везде, где законодатель, пренебрегая формами, оставлял их без внимания или предоставлял устройство их судебному обычаю, обнаруживались вредные последствия такого направления: в судебном производстве по необходимости слагались формальности сложные и обременительные, или оно должно было возвращаться к старым формам, давно потерявшим свое значение и отвергнутым здравой критикой. Так случилось, например, в 1793 году во Франции, когда люди, стоявшие во главе правительства, замыслили разом уничтожить все формы, издавна принятые на суде. Целью этих людей было сделать правосудие доступным для каждого без труда, достигнуть того, чтобы каждый, не нуждаясь в знании судебных обычаев, мог защитить свое право. Что же вышло? Люди самые безнравственные и невежественные получили возможность являться на суд с ябедническими вымыслами, и скоро все суды обременены были множеством пустых исков; честным людям сделалось почти невозможно защищать правое дело; без правил нельзя было обойтись, а все правила и формы перемешались; самая пустая придирка могла дать делу ложное направление, и самая благодетельная формальность не могла уже служить ограждением от ябед. Все фискальные стеснения были отменены, но правосудие обходилось каждому несравненно дороже прежнего. Таким образом излишнее пренебрежение законодателя к форме, так же как и излишнее к ней расположение производит действие одинаково вредное.

Опасно, увлекаясь подозрительностью к формам, полагаться на усмотрение судьи в определении большей части обрядностей: тогда при неограниченном развитии судейского произвола, самый суд мало-помалу может получить характер полицейского установления; но не менее опасна и другая крайность — излишнее стеснение свободы, принадлежащей судье, запутанной сетью обрядностей. Законодателю предстоит назначить обязательным формам такое место в процессе и расположить их в таком порядке, чтобы в указываемых ими границах оставалось свободное поле для самостоятельной

судейской деятельности: а форма исполняла бы только существенное свое назначение, охранение порядка в развитии процесса. Законодатель не должен упускать из виду, что форма существует не ради самой себя, но ради процесса, а процесс не сам себе служит целью, но установлен единственно для отыскания и признания права. В этом отношении необходимо иметь в виду различие между процессуальным правом и процессуальным производством в тесном смысле. Обрядности, с которыми связано право процессуальное, не должно смешивать с обрядностями, по коим обыкновенно совершается то или другое судебное действие. Только первые должны служить предметом обязательного закона; последние же могут быть указаны простой инструкцией или предоставлены свободному усмотрению судьи. Когда и эти последние формальности наравне с первыми и без различия от них подчиняются общему, строгому правилу, тогда становится трудно распознать, какое действие должно почитаться на суде существенным, и какое не имеет существенного значения. В таком случае все обрядности сливаются в одно беспорядочное целое, и форма получает не принадлежащее ей господство на суде к ущербу материального права.

Быстрота судебного производства также не должна быть господствующей целью стремлений законодателя. Суд, без сомнения, должен быть скорый, безотлагательный, но прежде всего он должен быть правый; ни одного из этих качеств не следует развивать насчет другого; не трудно, под влиянием одностороннего стремления к быстроте, обрезать многие формы и сроки, замедляющие ход дела, не трудно в особенности для того, кто сам мало знаком с судебной практикой и не участвовал в разрешении или производстве дел многосложных и запутанных. Но, имея в виду истца, преследующего справедливое дело, не должно забывать и об ответчике, несправедливо обвиняемом; первый желает простого и скорого производства; последний от того же самого производства в праве требовать таких форм, которые дали бы ему средство и время защититься от неправильного притязания. Не следует забывать и о судье, которому предстоит нередко в разрешении дела серьезная умственная работа, требующая спокойного, обстоятельного, добросовестного рассмотрения. Исключительная забота о быстроте решений, слишком усердное побуждение к тому же сверху, может развить в судье равнодушие к делу, пренебрежение к существу его, склонность удовлетворяться формальным его окончанием, или тем, что называют очисткой производства. Сколько видим мы канцелярий и судов, которые по наружности отличаются примерной деятельностью: к концу года

очищаются все бумаги, подписываются все протоколы, составляются отчеты с итогами, кругло и тщательно выведенными, так что по наружности не остается ничего более желать. Но стоит только справиться с сущностью судебных действий, исчисленных в отчете огромной цифрой, чтобы убедиться в совершенной пустоте, в крайнем лицемерии одной формальной деятельности: под нею весьма часто скрывается отсутствие умственного труда или стремление заслужить доброе мнение начальства одним видом исполнения своего долга. Если в судье, равнодушном к делу правосудия, может развиться столь лицемерное понятие о своем долге, то закон по крайней мере не должен способствовать к распространению таких понятий, не должен ставить судью в ложное положение, в котором исполнение нравственной и разумной обязанности по совести и закону невозможно согласить с формальными условиями деятельности, определенными тем же законом.

Ревнуя о сокращении сроков и об ускорении судопроизводства, законодатель во всяком случае должен соразмерять свою ревность с условиями места и времени. Сокращение форм и сроков должно быть основано не на отвлеченных соображениях, а на достоверном предположении, истекающем из местных потребностей. В краю необширном, или там, где густое население равномерно распределяется по территории, где с распространением образования в народной массе, сообщение между гражданами сделалось легким и удобным, где значительно распространены и доступны каждому средства публичности, там, без сомнения, можно и должно требовать быстроты и большей простоты в устройстве судебного механизма: формы и сроки здесь могут быть сокращаемы до той степени, до которой расширяется предположение о возможности и удобстве в соблюдении их. Требования теории по необходимости должны быть умереннее в отношении к обширному, мало и неравномерно населенному государству, в котором грамотность мало распространена в народе, общественная жизнь мало развита, и между различными классами общества образовалось еще немного точек соприкосновения. Здесь нередко тяжущиеся стороны отделены друг от друга и от суда огромными пространствами, с трудом проезжаемыми; центральные места политической, умственной и промышленной жизни разделены по территории в дальнем расстоянии и не в одинаковом отношении между собой: при таких условиях иное сокращение формы будет иметь вид насильственного требования; иное требование закона, по крайнему неудобству в исполнении, окажется на деле нарушением справедливости, отказом в правосудии.

Причиной медленности в судопроизводстве бывает иногда сам закон, если он отстал от жизни и держится форм, давно устаревших или сделавшихся негодными при изменившемся быте; еще чаще злоупотребления в исполнении закона бывают причиной медленности; и тут недостаточность закона служит иногда поводом к злоупотреблениям. Но есть и такая медленность, которую нельзя предотвратить никаким законом, именно та, которой причина кроется в материальных условиях жизни. Закон должен по необходимости подчиниться этим условиям: он не в силах изменить их и не вправе забывать о них или пренебрегать ими.

V

Мысль о замене судебного разбора третейским принадлежит к числу добрых желаний, которым едва ли суждено когда-либо осуществиться на деле. Нельзя надеяться, чтобы официальное посредничество суда между сторонами могло быть с успехом заменено частным посредничеством. Начало того и другого различное. Идея суда принадлежит к области государственного права: суд есть власть государственная; отнимите у него власть, и он потеряет свое высокое значение. Суд имеет целью охранение и восстановление законной правды, уничтожение всякого сомнения, возникающего о правде законной; основанием судебному приговору служит принцип, не допускающий никакой сделки: он должен удовлетворять вполне общественному сознанию о правде и неправде, то есть закону положительному и справедливости. Напротив, идея посредничества принадлежит к области гражданских, договорных сделок. Стороны заботятся здесь не о том, чтобы спор их разрешен был строгим применением закона, но о том, как бы согласить взаимные интересы и прекратить разногласие удобнейшим для себя путем; с этой целью, то есть с целью личного интереса они соглашаются избрать третье лицо, которому доверяют разрешение спора; и качества судьи, и основания решения, и средства исполнения, — все определяется здесь этим соглашением. Такое соглашение должно быть действительно свободное, и никакой закон не вправе предположить его, если его нет на самом деле. Естественно, что такое соглашение всегда было и будет явлением исключительным; а в большинстве случаев одна из сторон, если не та и другая, непременно потребует справедливого решения по закону от того судьи, который именем государства дает всем и каждому суд и расправу.

Государство ни в каком случае не может отказать в этом требовании: это значило бы, что оно перестало быть государством.

Все попытки устроить суд так, чтобы каждый процесс при самом начале своем мог оканчиваться сделкой, имели в виду цель самую нравственную, — водворить между людьми мир, отвратить между ними распри и ябеды и сделать ненужными сложные, сбивчивые и затруднительные формы процесса. Не мудрено, что так рассуждали некоторые моралисты и философы XVIII столетия, когда мечтали построить гражданское общество по задуманному идеалу и водворить во всем человечестве первобытную простоту нравов и отношений. Этот взгляд людей непрактических, незнакомых с условиями действительной жизни. Закон положительный, издаваемый человеческой властью, не в силах изменить природу человеческую, не вправе требовать от нее невозможного; общее правило его должно быть приноровлено к действительным ее условиям, а не к чертам идеального нравственного совершенства. Нравственный закон советует человеку: старайся уступать, не заводи спора, соглашайся на мир; но закон государственный не может предъявить такого требования, не нарушая правды; не может в каждом гражданине рассчитывать на готовность к исполнению нравственного совета. Закон положительный воздает каждому должное и никого не приглашает к уступке своего права.

Если рассуждать о деле без увлечения и без предпринятых мнений, то едва ли можно будет согласиться с теми, которые безусловно почитают каждый процесс злом нравственным, и малое число тяжб в государстве полагают признаком внутреннего мира и благосостояния. Зло состоит не в сущности процесса и не в одном количестве тяжебных дел, а в случайных и местных обстоятельствах, под влиянием которых развиваются и продолжаются тяжбы, и в недостатках судебной организации. Процесс, сам по себе, есть явление гражданской жизни; умножение процессов необходимо следует за развитием общественных отношений. Не даром называют процесс делом; чем более дел между гражданами, тем более процессов. Где не развиты торговли и промышленность, где слабо обращение денег, и незначительна масса народного капитала, где много еще неразработанных источников народного богатства, там незначительно и число процессов, но из этого невозможно еще заключить о мире и благосостоянии общества: опыт показывает, что именно в таком состоянии общества, собственность гражданина мало обеспечена от произвола, понятия о праве мало развиты, целые сословия почитаются бесправными, многие лица не имеют собственности, и разрешаются одной

материальной силой тысячи таких столкновений между гражданами, которые при лучшем устройстве общественных отношений разрешились бы не иначе как правдой и судом. Судебных дел бывает немного. Но ближайшее знакомство с содержанием старых дел покажет нам, как были в то время обыкновенны в судах и ябеднические вымыслы, и жестокая проволочка, судейский произвол и беспорядочные решения: все это признаки скудости и невежества. По мере того, как развиваются новые отношения, и являются новые силы в обществе, закон положительный стремится определить их и водворить в них порядок, а вслед за законом являются процессы: несправедливо было бы относить постепенное умножение их именно насчет злых побуждений человеческой природы, насчет корыстолюбия и зависти. Каждый, кто знаком с делом, знает, что в большинстве случаев спорные вопросы возникают естественным путем из самого закона, и каждая сторона добросовестно почитает себя вправе искать удовлетворения.

Чем богаче содержанием право, определяемое законом, тем более возникает из него юридических вопросов, тем разнообразнее становятся сплетения фактов, из которых надлежит извлечь истину, для решения. Всякая попытка оставить быстрое размножение всех таких вопросов или противодействовать ему было бы так же невозможно, так же безумно, как и попытка остановить непрерывно продолжающееся течение гражданской жизни. Жизнь исполнена сомнений и вопросов: все они требуют разрешения, и вправе получить его; а всякий спор гражданский есть сомнение, пререкание о праве. «Все-таки это спор, возражают моралисты: покуда он не разрешен, продолжается раздражение; мир есть лучший исход для всякого спора». Но близкое знакомство с характером людей и дел убеждает, что этим путем редко с удобством разрешается судебное дело. Не забудем, что сомнение, возникшее из разумного начала и укоренившееся в убеждении, может удовлетвориться только разумным же разрешением: не всякий способен погасить его в себе и отступиться от своего убеждения, не убедившись в его неосновательности. Убеждение в правоте своей, если укоренилось в душе, должно быть дорого для каждого; тем тверже и упорнее будет оно держаться в личном сознании, чем более развито в целом обществе понятие о праве, и чем крепче уверенность в правосудии. Этим убеждением пренебрегать не следует: правда, что одной стороной своей оно граничит с эгоизмом и своекорыстием, ослепляющим человека; но есть у него и другая сторона — чистое сознание правды, которой нельзя не признать свойством человека и гражданина. В таком случае несправедливо было бы уклонение от мира

называть упорством и хитростью. Мировое соглашение тем возможнее между тяжущимися, чем менее каждый из них убежден в правоте своего дела; если же одна сторона, по твердости характера, по хитрости или по внешнему авторитету, может взять верх над другой, то мир всегда будет победой сильного над слабым. Не спорим, что при дурном устройстве правосудия, мир, как бы ни был невыгоден для одной из сторон, во всяком случае может считаться благоприятным исходом, спасением от беды; но мы говорим здесь о том, каков должен быть благоустроенный суд, а не о том, как от него избавиться, если он дурно устроен.

Итак, по самой сущности процесса, не в одном количестве тяжб заключается зло, уменьшение коего должен иметь в виду законодатель. Каждый день порождает множество новых тяжб: общество еще не терпит от этого, если процессы возникают и разрешаются естественным порядком: если тяжущийся обращается с полным доверием к судейской власти, а судья при разрешении споров руководствуется твердым и неизменным сознанием права. Как бы ни были разнообразны и многочисленны спорные вопросы, они не сбивают с толку ни судей, ни тяжущихся, если в судебном деле есть свет и порядок. Но если нет ни света, ни порядка на суде, в таком случае умножение дел действительно становится общественным бедствием.

Там, где суд совершается безгласно и произвольно, где нет ни правильно организованного судебного сословия, ни твердой судебной доктрины, где при назначении судей не требуется от них опытности в судебном деле и особого к нему призвания, где тяжелые формы производства не облегчают, а затрудняют открытие материальной истины, где посторонняя власть имеет возможность препятствовать свободному действию власти судебной, там не может быть ни доверия к суду, ни единства, ни твердости судебных решений. Сегодня решается так, завтра иначе; сегодня называется белым то, что завтра названо будет черным, а послезавтра красным и т. д. Понятно, что при таком положении судопроизводства никто из тяжущихся не может с вероятностью рассчитывать на то или другое решение спорного вопроса; нет твердых оснований для их разрешения, и потому одни и те же вопросы ежедневно возобновляются, и, после каждого решения, вопрос остается в прежней неопределенности; понятно, что таким образом тяжба, вместо того чтобы быть юридическим спором о праве, превращается в азартную игру, в которой есть своего рода риск и премия обеспечения. Частному человеку, недальновидному взглядом и испытавшему на себе самом все невыгоды и затруднения судебного

ходатайства, позволительно еще ошибаться и смешивать причину зла с необходимым его последствием, но законодатель легко может понять, что одними формальными средствами невозможно достигнуть уменьшения тяжб, когда причины чрезмерного их умножения скрываются в беспорядке судебного производства, в дурном устройстве судов, в несовершенстве других частей законодательства и управления.

VI

Итак, процесс сам по себе не есть зло для общества. Но для частного лица он во многих случаях есть бедствие: почти всегда влечет он за собой неудобства, стеснения, невыгоды, часто даже разорение. Все эти невыгоды в таком только случае могут считаться неизбежными последствиями процесса, когда самый процесс вызван необходимостью, действительным сомнением о праве, действительной невозможностью разрешить несогласие без помощи судебного производства. К сожалению, однако же, нередко случается, что несогласие, ведущее к процессу, возникает по случайным причинам, вследствие личных отношений, вследствие неблагонамеренных и ложных внушений, по недоразумению о фактической стороне дела, на основании личного раздражения, не допускающего ни той, ни другой стороны сознаться в вине или ошибке, может быть взаимной. Во многих случаях, при самом начале раздражения, готового уже перейти в действительный спор, не трудно было бы уничтожить недоразумение, если бы явился между сторонами правдивый и беспристрастный посредник, и, пользуясь доверием обеих сторон, согласил бы их противоречие, или убедил бы их, что спорить не о чем. В эту минуту возможно еще полюбовное соглашение: остается сделать еще шаг, начать дело в суде, и соглашение станет вдвое труднее, а когда огласятся перед судом взаимные требования и возражения, когда завяжется формальная борьба противников, когда на ступенях процессуальной лестницы каждый из них станет ловить и утверждать за собой новое формальное право, тогда в большей части случаев соглашение становится уже почти невозможностью.

Эта решительная минута, когда зарождается спор, и приготовляется процесс, минута сомнения и недоразумения, обращала на себя особенное внимание многих законодателей. Они поставили себе задачей — воспользоваться ею для уничтожения спора в самом зародыше, при помощи официальных или полуофициальных посредников,