Юридические произведения

которым вменялось в обязанность склонять спорящих к примирению, прежде нежели спор их получит судебное значение. Зачатки подобного учреждения можно распознать в законах древней Греции и древнего Рима; но мысль об официальном посредничестве между спорщиками до суда распространилась с особенной силой в XVIII столетии, под влиянием философского взгляда на процесс, как на зло общественное, которое следует искоренять всеми мерами. В половине XVIII столетия существовал в Голландии закон, в силу которого спорящие стороны, готовясь вступить в процесс, обязаны прежде лично обратиться к особым судьям-примирителям: не ранее как после трех неудачных попыток к примирению, позволялось им требовать себе правосудия формальным порядком. Виллиям Пенн, в Америке, предлагал установить специальную магистратуру для предварительного выслушивания спорящих и соглашения их к миру. Мысль эта впервые выразилась систематически во Франции, с учреждением мировых судей в 1790 году; в того времени осуществлялась она во французском гражданском процессе положительнее и последовательнее, чем в каком-либо другом. Основным правилом французского судопроизводства с 1790 года принято, что ни одна новая тяжба между сторонами, юридически способными лично входить в сделку, не может быть начата в суде первой степени, если мирный судья не приступал к предварительному их соглашению. Правило это обязательно для всех дел, которые, по закону, должны быть непосредственно начинаемы в суде первой степени: в таких делах стороны обязуются, прежде формального начатия дела, являться к мирному судье по его вызову, под опасением штрафа за неявку; вызов этот производится официально посредством повестки судебного пристава; разбирательство, требующее составления протоколов, сопряжено с судебными издержками (conciliation à l’audience); речи сторон, записываемые в протокол, могут быть принимаемы в соображение при судебном производстве дела, если соглашение не состоится. Независимо от этого порядка в делах, которые по закону разбираются или окончательно, или с правом апелляции у мирового судьи, как в низшей инстанции, мировой судья обязан, прежде формального вызова ответчиков, пригласить к себе обе стороны для попытки к примирению их. Это приглашение и переговоры мирового судьи со сторонами совершается неофициально, без издержек и без посредства пристава, по простой записке судьи (conciliation endebors de l’audience).

Другие законодательства возлагают обязанность соглашать стороны к миру, до вступления в суд, на местных начальников общины,

становится успешнее: при содействии их прекращается миром около половины спорных дел, подлежащих предварительному их соглашению, как в официальной, так и неофициальной форме. Но должно заметить во-первых, что в самой Франции существует сильное сомнение в полной достоверности и добросовестности официальных цифр, доставляемых мировыми судьями, которые принадлежат к числу чиновников, назначаемых от правительства и ожидающих от него гнева и милости; во-вторых, если и допустить полную достоверность этих чисел, то и они могут иметь только относительное, а не безусловное значение, покуда остается неизвестным, какими путями, и на каком основании совершено соглашение во всех случаях, исчисленных голой цифрой, и в каком отношении состоит количество прекращенных споров к числу всех споров, возбужденных не только в целом государстве, но и в той или другой местности.

Правило, принятое французским законодательством, подверглось критике при составлении женевского устава о судопроизводстве гражданском: с 1819 года оно вовсе отвергнуто этим уставом, как не соответствующее целям правосудия. Женевский закон, допуская участие судьи в соглашении спорящих, решительно устраняет всякую обязательность такого участия, не дозволяет никаких вызовов и приглашений. Исключение из этого правила сделано только для тяжб между супругами и родственниками в восходящей и нисходящей линии.

Если теория судопроизводства не может признать безусловную справедливость официального способа к соглашению споров, то несправедливо было бы и отвергать его безусловно, как негодный, при каких бы то ни было условиях. Механизм судопроизводства и устройства судебных мест нигде не доведен еще до желаемого совершенства: везде еще возможно, к сожалению, торжество истины формальной над материальной. Производство судебного дела связано еще с большими издержками, нередко превышающими, к концу процесса, сумму выигранного иска; количество этих издержек зависит еще более или менее от случайностей и от произвола лиц, служащих официальными орудиями суда; в фактических и юридических условиях спора возможна еще неопределенность, мешающая правильности расчета об успешности иска или защиты и дающая самому решению вид нетвердой попытки к определению права; не у всех еще находятся под рукой готовые средства к судебной защите; распределение судебных округов по территории, местное положение их относительно населения не везде одинаковы, и во многих случаях подсудному лицу приходится надолго отрываться от дома и дел, чтобы отыскивать или защищать

свое право; юридические познания слишком слабо еще распространены в массе подсудных лиц; безграмотность и невежество коренятся еще глубоко в низших сословиях. Покуда существуют все эти, и подобные им, недостатки и невыгоды суда, для подсудных лиц остается еще в силе правило, что «худой мир лучше доброй брани», и закон будет еще принимать на себя заботу о примирении спорящих. Забота эта оправдывается вполне: лишь бы не превратилась она в ревность, ведущую к насилию.

Но установление специальных учреждений и посредников, имеющих официальную обязанность предупреждать тяжбы и склонять спорщиков к миру, не только не достигает своей цели, но скорее вредно, нежели полезно: такие посредники не в силах будут возбудить и поддержать к себе доверие. Если необходимо, не довольствуясь возможностью добровольного, непосредственного соглашения между гражданами, допустить участие в нем лица, облеченного официальной властью, то пусть это участие будет свободное и естественное: закон со своей стороны обязан только устранить все препятствия

истеснительные формальности, которые могли бы в этом случае отвлечь спорщиков от мира и навлечь подозрение на посредствующее лицо. Успех такого посредничества зависит от личности судьи, от законного отношения его к тяжущимся и от того порядка, в котором суд совершается.

Во-первых, всего удобнее для такого соглашения местный суд, подобный французским мировым судам, тем более что самое разбирательство в этих судах должно в особенности иметь характер третейского разбирательства, и связь суда с подсудными лицами должна по преимуществу истекать из общинного, местного союза, а не поддерживаться искусственно центральной, государственной властью. В этом отношении типический образ мирового судьи, как он представляется в учреждениях различных государств, не везде одинаков. В Англии учреждение это состоит в тесной связи со всей общественной жизнью, происходит от начала, утвердившегося в течение веков

иосвященного глубокой древностью, — начала самоуправления. Авторитет мирового судьи основан здесь на положении его, вполне независимом и от центральной правительственной власти, и от выбора подсудных лиц, и от местного влияния; должность его добровольная

идеятельность свободная, хотя и состоит в то же время под постоянным контролем общества и суда; суд и расправа по делам гражданским составляют не специальную его обязанность, а только часть, и притом не самую значительную, общих обязанностей, соединенных

с его званием и заключающихся в охранении спокойствия и порядка (так называемого королевского мира, pax regis). Во Франции, по начальному предположению учредительного собрания 1790 года, мировой судья долженствовал быть выборным лицом от народа, так чтобы авторитет его основывался на признанных всеми нравственных его качествах. Но такое подозрение на должность мирового судьи удержалось не долго: оно не могло устоять против исторического стремления к правительственной централизации развивавшегося с особенной силой под влиянием начал французской революции. Мировой судья во Франции сделался вскоре одним из орудий этой централизации и стал в разряд чиновников, назначаемых правительством для деятельности, определенной строгой формальной инструкцией. Мировой судья поставлен французским законом в положение официального судьи и облечен властью, по преимуществу судебной: естественно, что при этом и соглашение тяжущихся к миру сделалось принадлежностью той же судебной его власти, приняло для него вид официальной обязанности и вместе с тем официального права; а тяжущиеся должны являться к его разбору в качестве лиц подсудимых и по обязанности, налагаемой той же подсудностью. На этом основании для мирового судьи, при многосложности судебных и полицейских его занятий, и в том положении, в какое он поставлен искусственным началом централизации, потребуются формальные качества, потребуется специальное приготовление к должности: отношение его к лицам, вызываемым для соглашения, и самое соглашение тоже будет искусственное, что противоречит основному понятию о соглашении. Такой тип мирового судьи не удовлетворяет чувству справедливости. Если предстоит надобность устроить такой орган местной власти, который мог бы с успехом содействовать к прекращению тяжб в самом их зародыше, то в устройстве его следует тщательно избегать всякого насилия, избегать применения начал искусственных Простое и естественное начало такого учреждения должно быть отыскиваемо в той жизни, которой живет каждая отдельная община. Нет сомнения, что мы найдем его, если в самом понятии об общине отрешимся от искусственного взгляда, к которому приучила нас теоретическая рутина, если община представится нам не правительственным учреждением, не одним из многочисленных колес государственного механизма, а тем, что она есть по существу своему и чем должна оставаться, то есть самостоятельным общественным союзом, единицей общества, подобной той единице, которую мы видим в семействе.

Во-вторых, возможность соглашения тяжущихся, при самом судоговорении, в присутствии суда, должна сама собой увеличиться, как скоро на все суды распространен будет простой порядок словесных объяснений, существующий у нас по закону только для словесной расправы в коммерческих судах. Весьма естественно, что при этом простом разбирательстве, тяжущиеся, став лицом друг к другу на суде, во многих случаях тут же в первый раз могут разъяснить друг перед другом взаимные свои притязания в должном порядке и мере, сдерживая личные свои увлечения, и что в эту минуту при содействии судьи, объясняющего как себе самому, так и им сущность спора, соглашение их легко может последовать за ясным сознанием этой сущности. Это предположение наше вполне подтверждается на опыте. В тех коммерческих судах, где словесная расправа происходит не только для виду, а на самом деле (например, в московском и тифлисском), редкое заседание обходится без примирения, и вообще из числа дел производящихся этим порядком, около двух третей, средним числом, оканчивается миром. Такие результаты весьма значительны: они показывают нам и великое преимущество словесной расправы, когда она совершается добросовестно.

VII

Первое дело государства доставить правосудие гражданам, устроить порядок формы судопроизводства, так чтобы посредством их каждый гражданин имел возможность защитить и доказать свое право. Второе и немаловажное дело — озаботиться, чтобы граждане, как можно реже, были в необходимости прибегать к действию правосудия.

Цель гражданского процесса разрешить спор. Разрешить спор значит определить неизвестное, сделать его известным, ибо в основании каждого спора и каждой тяжбы лежит, поводом к ним служит не что иное как неизвестность. Я называю вещь своей и, конечно, имею к тому основание. Противник мой называет ее тоже своей, и тоже выставляет к тому основание. Мы спорим, следовательно не согласны в основании права на вещь; стало быть основание это не ясно и требует разъяснения. Если б ясность его доходила до очевидного непосредственного убеждения, то не было бы места никакому спору. Основания права выражены в законе, а буква закона подлежит истолкованию и изъяснению; толкование же дает возможность спорить. Отсюда возникает неопределенность юридическая, вопрос о праве.

Если бы возможно было буквой закона определить столь ясно, подробно и точно все права, возникающие из гражданских отношений, что не оставалось бы места толкованию, а следовательно и сомнению о праве, то не было бы и спора о нем. Но по несовершенству языка и по бесконечному разнообразию отношений, невозможно достигнуть этого1, и споры о праве всегда будут возникать вновь, но их будет тем более и разрешение их будет тем затруднительнее, чем менее строгости в системе, и определенности в смысле закона; напротив разрешение честных вопросов о праве будет всегда удобно, если закон исходит из ясного, полного и цельного сознания, и общие начала выражены в нем так, что частные случаи могут быть приведены к ним без затруднения.

Положим, что юридический вопрос, возникший в отдельном случае, разрешен судом. Спор между частными лицами кончен, сомнение о праве устранено. Этим удовлетворилась только первая, насущная потребность общества: но этого еще недостаточно для полного достижения цели правосудия. С разрешением вопроса в одном деле, должна во всех однородных случаях прекратиться неизвестность по тому же самому вопросу, если то был подлинно вопрос юридический. Если разрешение этого вопроса не останется в безгласности, то нет и повода возбуждать его другим лицам, в другом месте, перед другими судами.

Не должно думать, что значение судебного решения ограничивается только тесной сферой решенного дела, имеет важность в отношении к правам одних тех лиц, которые непосредственно принимали участие в деле. Ограничиться таким узким взглядом можно было только в раннюю эпоху гражданского общества, когда интересы отдельных лиц и сословий представлялись разрозненными, и суд стоял еще на

1Все попытки законодательства достигнуть этой цели оставались до сих пор и всегда будут оставаться без успеха. Самою замечательною из них была попытка прусского законодательства, выразившаяся в 1794 году изданием «Общего земского закона для прусских владений» (Allgemeines Landrecht für die preussischen Staaten). Одному гражданскому праву посвящено в этом уложении более 15 000 статей именно с тою целью, чтобы предусмотреть и обнять все возможные виды спорных гражданских вопросов. Это неестественное стремление законодателя привело к последствию, совершенно противоположному его ожиданиям: спорные вопросы под влиянием сложной казуистической системы прусского уложения только еще запутались и умножились, так что через двадцать лет после издания сказалась уже необходимость приступить к ревизии закона; но одна ревизия не могла принести существенной пользы — и прусское гражданское право до сих пор остается при том же существенном недостатке.

первой степени своего исторического развития, являлся прежде всего благодатной заменой насилия и самовольной расправы между членами общества. Эта эпоха в иных местах вполне, в других большей частью давно уже принадлежит к истории прошедшего европейских обществ. Везде в понятии о суде более или менее господствует идея о правде и порядке; везде более и более явственно становится взаимное сближение разных классов общества, все живее ощущается неразрывная связь интересов одного гражданина с интересами другого, так что нарушение права относительно одного лица представляется и другому опасным посягательством на права его: можно сказать, что чем дальше распространяется в обществе, чем глубже проникает в него это чувство взаимной солидарности, тем крепче становится союз правительства с народами, и тем сильнее сознание общественной безопасности. С этой точки зрения, до которой возвысилась современная наука и непременно должно возвыситься всюду общественное мнение, с этой точки, суд имеет столько же, если еще не более, важное значение для не участвовавших в нем граждан, как и для тех, которые непосредственно в нем участвовали. Последние, начиная судебную борьбу, являются ратоборцами не за свои только интересы, но и за интересы целого общества: борьба их способствует к утверждению общей безопасности, к разъяснению общих прав. Если с исходом ее успел выясниться спорный вопрос о праве, подтвердилась непоколебимость сделки, происшедшей из свободного соглашения, отвергнуто несправедливое требование, дарована защита обиженному, то необходимым последствием такого приговора должна быть уверенность остальных членов общества, что в подобных случаях подобное право будет почитаться твердым, подобная сделка возымеет полное действие, подобное притязание сделается юридически невозможным. Чем менее единства и твердости в судебных приговорах, тем слабее должна быть и эта уверенность. Вот как важно значение судебного решения, получающего между гражданами гласность.

Но одна гласность решения сама по себе не служит еще достаточным ручательством, что сомнение по разрешенному вопросу не будет возбуждено вновь и не потребует нового решения. Судебных мест в государстве много, и каждое руководствуется одними и теми же законами, судить о деле свободно, не стесняясь мнением другого суда по какому бы то ни было вопросу. Притом, как бы ни была обширна гласность решений, нет возможности каждому суду следить за всеми приговорами всех других судов по всем вопросам; нет повода и частному лицу почитать решение одного суда обязательным

для другого суда по другому делу: такого рода правило стеснило бы необходимую свободу судьи и могло бы повести к несправедливостям, к юридическому соблазну. Совсем иное дело, если решение, состоявшееся по спорному вопросу, носит на себе печать силы: сила эта может быть двоякая, внутренняя сила разума и внешняя сила власти. Если решение спорного вопроса так ясно, так согласно с правилами здравой юридической логики, что никакая критика не в силах поколебать его, никакой ум без натяжки и предубеждения не в силах ему противоречить, если притом суд, постановивший это решение, пользуется, по составу и государственному значению своему, особым авторитетом, то без сомнения во всех однородных случаях каждый судья должен будет покориться убеждению, сделавшемуся для всех очевидным, составить свое мнение по тем же началам, не допускающим противоречия. Тому же убеждению, как скоро оно сделается очевидным, необходимо должны будут покориться и частные лица, прежде чем начнут формальный спор о праве. Таким образом многие вопросы, бывшие прежде спорными и подававшие повод к тяжбам, покуда было еще возможно сомнение, сделаются очевидно доказанными положениями; а с прекращением неизвестности юридической, устранится и повод к спорам. Следя за юридической практикой тех государств, в которых она успела уже приобрести надлежащую правильность и порядок в действии, мы замечаем, как юридические вопросы, бывшие прежде предметом долгих споров между частными лицами и жарких прений в судах, достигнув окончательной ясности, принимают вид очевидных положений и мало-помалу исчезают из обращения, другие заступают их место, и так же одни быстрее, другие медленнее разъясняются. Нередко случается, что вопрос, окончательно разрешенный высшим судебным авторитетом, возбуждается опять с новой силой: это значит, что он еще не обследован со всех сторон, что по поводу его разные мнения могут еще возникать, приобретать сторонников и держаться силой разумных убеждений: такое состояние вопроса продолжится дотоле, пока не будет открыта в практике одна истинная точка зрения на вопрос, одно нормальное к нему отношение анализирующей силы, или пока законодательство не вступится в его разрешение. Встречаются, конечно, в юридической сфере вопросы темные, но нет ни одного безнадежного, который в самом себе, в существе объемлемой им юридической идеи, не содержал бы скрытых данных для будущего разъяснения: если нет налицо этих данных в самом законе, то они должны быть наверное в абсолютном праве, рано или поздно долженствующем

перейти в закон, то есть в сущности того института, к которому закон относится.

Отсюда понятно, какие средства ближе всего ведут к ограничению числа спорных вопросов о праве и процессов, по этим вопросам возникающих. Во-первых, система и редакция гражданских законов должна быть приведена в возможную стройность. Определительность и полноту. Чем теснее будет связь между частными положениями и общими началами законодательства, чем яснее будут высказываться

вкаждой статье закона мысль и намерение законодателя, чем точнее слова, в которых выражено правило закона, тем менее будет представляться поводов к разнообразному его пониманию и истолкованию. Если же содержание законов бедно и не объясняет института во всей целости, если редакция их небрежна, неопределительна, обременена темными и тяжелыми фразами, и отдельные положения следуют одно за другим без органической связи, тогда личный интерес, хитрость и ябеда тяжущихся в каждой строке закона будут находить повод к тяжбам; с другой стороны и судебные места столь же часто будут встречать недоумения, не разрешимые одними средствами судебной власти; неизвестность юридическая, умножаясь, вместо того чтоб уменьшаться при содействии закона, поведет непременно к размножению запутанных процессов и произвольных решений.

Излишняя краткость закона бывает в этом отношении столько же вредна, как и излишняя его плодовитость. Закон должен держаться

вестественных пределах своей идеи; касаться только тех вопросов, которые необходимо было предвидеть и вывести из сферы произвола, установлять только необходимые формальности: ограничивать свободную волю судьи и частного лица там, где нет никакой необходимости стеснять ее, было бы скорее вредно, нежели полезно. Но и молчание законодателя и невнимание его к предметам возбуждающим споры и недоумения в круге юридических отношений повело бы к неудобствам, столько же важным: тогда, при отсутствии иной учредительной власти, которая могла бы пополнить недостатки законодательства, за это дело берется личный произвол судей тяжущихся и стряпчих; формы спутываются, неизвестность умножается, а под покровом неизвестности может свободно действовать только недобросовестность, преследуя свои темные цели.

Во-вторых, постановленное решение должно делаться достоянием не одного только частного лица, в пользу коего состоялось, но, по возможности, достоянием целого общества и судебной практики. Все, что касается до изъяснения гражданских прав, не может, не