Юридические произведения

всяких отношений к их родителям. А дети, всегда чувствительные к настоящей любви, платили ему настоящим обожанием. В детстве своем я не помню человека другого, который так внимательно и искренне умел бы заинтересоваться моими детскими интересами. Другие люди из любезности к родителям или оттого, что в данное мгновение я говорила что-нибудь забавное, слушали меня и улыбались. А Победоносцев всерьёз заинтересовался тем, что меня интересовало, — и казался поэтому единственно равным из всех взрослых людей. Любила я его очень и считала своим самым настоящим другом».

Весной 1906 года повзрослевшая и задумавшаяся о смысле жизни Лиза Пиленко пришла к своему другу с пилатовским вопросом: «Константин Петрович, что есть истина?» Победоносцев улыбнулся: «Милый мой друг Лизонька! Истина в любви, конечно. Но многие думают, что истина в любви к дальнему. Любовь к дальнему — не любовь. Если бы каждый любил своего ближнего, находящегося действительно около него, то любовь к дальнему не была бы нужна. Так и в делах: дальние и большие дела — не дела вовсе. И настоящие дела — ближние, малые, незаметные. Подвиг всегда незаметен. Подвиг не в позе, конечно. А в самопожертвовании, в скромности». Лиза была разочарована таким ответом. Его мудрость она поймет четверть века спустя, и после этого всю себя отдаст служению Богу и людям.

Когда Лиза уезжала из Петербурга, Константин Петрович писал ей письма. Она долго потом помнила одну строчку из них: «Слыхал я, что ты хорошо учишься, но, друг мой, не это главное, а главное — сохранить душу высокую и чистую, способную понять все прекрасное». Лиза Пиленко выполнила завет своего мудрого друга: многое утратила в жизни и в конце концов и саму жизнь, но душу — «высокую и чистую» — сохранила. В 1910 году она вышла замуж за социалдемократа Дмитрия Кузьмина-Караваева, но жила с ним всего три года. Второй ее брак — с Даниилом Скобцовым — также не стал вечным. В 1927 году она ушла от мужа, а после развода с ним в 1932 году постриглась в монахини и назвалась матерью Марией. Она стала известной поэтессой и жила во Франции. Когда в эту страну пришли немецкие фашисты, мать Мария была арестована и помещена в концлагерь. 31 марта 1945 года она приняла мученическую смерть в одной из созданных на территории Германии фабрик по уничтожению людей под названием «Югендлагерь».

Отойдя от государственных дел, Победоносцев не стал спокойнее. Наблюдение за происходившим в обществе и особенно в высших сферах власти наводило его на грустные выводы относительно

будущего России. В письме к давнему другу графу Сергею Дмитриевичу Шереметеву, датированном 2 июля 1906 года, он раскрывал подоплеку своего пессимизма: «С 1856 года видел, как сменялись ряды людей, правящих судьбами России, и как эти люди все более становились чужды своему отечеству и своему народу, его истории, его преданиям, и судьбам его; видел, как новые реформы, одна за другою, кроили Россию по живому телу по всем направлениям, спутывали жизнь народную со всех сторон узами, опутывали сетью новых, чуждых учреждений, подтачивали значение власти!»1

Описывая князю Шаховскому свое душевное состояние после отставки, Константин Петрович признавался: «Вы ожидаете мне спокойствия и отдыха после моего увольнения. Но я ни того, ни другого себе не чаю… И все, что совершается вокруг, волнует днем и ночью, и вижу со скорбью, как храмина мною устроенная, мало-помалу разрушается, в правление нового Фараона, ложью и лестию. Угрожает разрушение и школам нашим, и людям, ревностно трудившимся»2.

Судьба избавила Победоносцева от тяжкой участи наблюдать гибель России, которую он и предчувствовал, и предсказывал. Он умер 10 марта 1907 года, не дожив двух месяцев и одиннадцати дней до своего восьмидесятилетия. Прах его был похоронен у церкви во имя Введения во храм Пресвятой Богородицы, находившейся на территории Свято-Владимирской церковно-учительской женской школы. В 1932 году рядом с ним была похоронена и его жена Екатерина Александровна Энгельгардт3.

** *

С.Ю. Витте много не принимал в Победоносцеве, тем не менее в своих воспоминаниях выказал чрезвычайное к нему уважение, сказав о нем: «Это был последний могикан старых государственных воззрений, разбитых 17 октября 1905 г. … К. П. Победоносцев был редкий

1Победоносцев К. П. «Мать мою, родимую Россию, уродуют…». Письма К. П. Победоносцева С. Д. Шереметеву // Источник. 1996. № 6. С. 18.

2НИ ОР РГБ. Ф. 336/II. Оп. 30. Д. 6. Л. 85–86.

3Могилы Константина Петровича и Екатерины Александровны Победоносцевых восстановлены в конце 90-х годов ХХ в. Они располагаются во дворе дома № 104 по Московскому проспекту, у алтарной, обращенной к востоку, части школьного храма. В здании бывшего школьного храма находится в настоящее время СвятоВведенская часовня.

государственный человек по своему уму, по своей культуре и по своей личной незаинтересованности в благах мира сего, которые приобрели такое преимущественное влияние на решение дел в последние годы, особливо со времен министерства Столыпина»1.

Не принимал воззрений Победоносцева и В. В. Розанов, признававшийся в очерке о нем, что с 1898 года «смотрел на дела его через черное стекло». Но несмотря на это, Василий Васильевич, как и Сергей Юльевич, сохранял уважение к его личности — «отношение, похожее на привязанность».

В. В. Розанов знал Победоносцева лично: бывал у него дома, часто встречал его в гостях, имел с ним много разговоров, читал его произведения. При этом писатель хорошо разбирался в людской психологии. Но, размышляя над личностью Победоносцева, стремясь понять его, Василий Васильевич приходил в состояние полного недоумения.

«Каким образом, — вопрошал он, — человек такого замечательного ума и образования, который поровну разделил свое сердце и отдал его без остатка, без скупости высочайшим интересам религии, поэзии, философии и общественности, — более, который в кабинете у себя, в уединенном своем я так чисто и радостно переживал бескорыстнейшие волнения, идущие от Пушкина, Карлейля, Эмерсона, прелестных христианских отшельников первых веков эры, который внутри себя и неподдельно был чем-то средним между маркизом Позою, Дон-Кихотом, Гамлетом, Вертером и умел говорить, — нет, умел чувствовать слова, от которых не отказались бы эти любимейшие Европою персонажи Шиллера и Гете, на деле был чем-то средним между герцогом Альбою и тем придворным, которого заколол Гамлет, приняв его за мышь: это остается навсегда необъяснимым! Так сознавать нужду движения и так все остановить; так быть просвещенным, и так теснить; вообще не любить и не уважать просвещения; так сознавать все дурным в его сущем положении, и особенно дурным в положении, в состоянии церкви и государственности, и вместе неутомимо противиться всякой перемене здесь, охранять это дурное… Непостижимо».

Мудрость Победоносцева оказалась недоступной его современникам, но в том, что он был мудрец — не сомневался, пожалуй, никто!

Александр Блок, поэт милостью Божьей, писал во вступлении ко второй части своей поэмы «Возмездие»:

1Из архива С. Ю. Витте. Воспоминания. Том 1: Рассказы в стенографической записи. Кн. 1. СПб., 2003. С. 798.

ОРЕФОРМАХ

ВГРАЖДАНСКОМ СУДОПРОИЗВОДСТВЕ1

I

К числу важнейших вопросов, возникших и поставленных к разрешению в наше время, принадлежит вопрос об устройстве лучшей системы судопроизводства. В какую сторону ни обратится законодатель, желающий утвердить на прочных основаниях государственный порядок и исправить злоупотребления, копившиеся веками, — он повсюду встречается с этим вопросом: забыв о нем, отложив его разрешение на неопределенное время, публичная власть лишила бы сама себя орудия для достижения главнейшей цели своего существования и не могла бы надеяться на прочный успех в деле общественного устройства.

Так и должно быть. Жизнь отдельного человека получает смысл и значение не от внешних условий благосостояния, не от материальной силы, не от разнообразия событий и явлений, но от идеи, которая одушевляет жизнь. Без идеи вся жизнь представляется несвязным сцеплением случайных явлений, странствованием по свету без плода и без цели. Без идеала, верно хранимого в душе, ни один человек не может собрать внутренние свои силы и направить их от минутных интересов к великой жизненной цели; без идеала потеряется он в день забот, скорбей и лишений; посреди непрестанных падений не найдет в себе силы встать. Есть в человеке идеал, — и вся жизнь озаряется для него ярким светом, обозначается ясная цель, вызываются из души скрытые в ней силы, и одна родит другую в минуту испытания. Возникают ли сомнения, — идея рассеет их; после падения она же даст силу встать; всякому труду она дает смысл и основу, всякому стремлению дает направление, всякому горю указывает конец.

1Публикуется по изданию: Русский вестник. 1859. Том 21. Июнь. Кн. 2. С. 541–581. Том 22. Июль. Кн. 1. С. 5–34. Кн. 2. С. 153–190.

Можно сказать, что важнейшее дело в жизни человека есть хранение идеала, ибо идеал есть единственно верная опора, которую она в жизни имеет.

То же самое, что об отдельном человеке, должно сказать и о народе, а в известном отношении и о государстве. В бесконечном разнообразии отношений между гражданами, в ежеминутном столкновении и сближении частных желаний и потребностей, — не необходима ли твердая норма, не необходимо ли правило, которое всему указывало бы место и меру? Назначение государства состоит в том, чтоб осуществлять эту норму, этот идеал, перед коим всякое возникающее зло должно освещаться и исправляться, и все расстроенное приводиться в порядок. Этот идеал для государства есть право. В нем состоит драгоценнейшее достояние общества и главная основа внутреннего (а, следовательно, и внешнего) его благосостояния. Чем яснее отпечатлевается, чем святее хранится этот идеал в сознании общественном, — тем более правды в обществе, тем более безопасности для каждого гражданина. Верное хранение есть его священнейшая обязанность и вместе священнейшее право и лучшее оправдание государственной власти.

Для того, чтобы право было не одним только словом, для того, чтобы внешнее выражение его, — закон не был только обманчивой фразой, для этого необходим правый суд. Только посредством суда законная правда осуществляется, переходит в действие. Нет правого суда, нет и правды общественной. Сколько бы раз и где бы ни уклонялись от закона действия отдельных лиц, нарушитель закона должен знать твердо, обиженный должен твердо надеяться, что перед лицом суда всякое уклонение обнаружится: зло будет объявлено злом, и правда правдой. Как бы ни смешались понятия о правде в сознании отдельных лиц, перед зеркалом суда должно быть восстановлено единое, истинное, нормальное сознание законной правды: суд должен быть совестью общественной. Чтó же, если это зеркало потускнело или так дурно устроено, что не может с верностью отражать в себе образ общественных явлений? Если око, которое должно было служить светильником общественному тылу, само покроется тьмой, чего может ожидать, чему подвергается общество, лишенное своего света?

В исторической жизни обществ бывают критические минуты, когда с особенной ясностью раскрываются перед всеми издавна таившиеся общественные раны, когда вдруг обнаруживаются многочисленные нужды, требующие настоятельного удовлетворения, и смятенное общество не находит под рукой ни средств, ни деятелей