Юридические произведения

июридические вопросы, бывшие прежде спорными, будут малопомалу исчезать из нее, уступая место достоверным положениям, не возбуждающим спора.

Средства эти, по нашему мнению, всего ближе соответствовали бы цели тех, которые заботятся об уменьшении тяжб. Мы осмеливаемся думать, что они были бы в этом отношении действительнее всякой новой системы, новой механической регламентации форм, сроков и подсудностей. Напротив, без них, и при какой бы то ни было системе, не будет успеха, потому что при помощи одних форм суда

ирасправы, как бы ни были они совершенны, невозможно достигнуть уменьшения затейных исков и тяжб: назло формам и под прикрытием их, процессы будут плодиться без конца, решения будут распадаться в противоречиях, покуда не истощится главный источник тяжб и противоречий — юридическая неизвестность, смешение понятий о праве.

Чтоб уяснить себе смысл и убедиться в истине вышесказанного, стоит присмотреться к ежедневным явлениям нашей юридической жизни и судебной практики. Всякому, кто несколько знаком с той или другой, известно, какая юридическая неопределенность господствует в судах наших по вопросам самым существенным, едва ли не ежедневно возникающим. Правда, что некоторые из них могли еще не дойти до той зрелости, при которой возможно твердое, единообразное понимание и разрешение; правда, что неясность некоторых достаточно объясняется бедностью догматического права; но из числа юридических вопросов, всего чаще подающих повод к спорам и жалобам, как много есть таких, которые давно вышли бы из разряда спорных, жалобы были приведены к общим началам закона и разрешались повсюду единообразно. Трудно, почти невозможно перечислить все такие вопросы: чтобы уяснить дело, достаточно будет обратить внимание на некоторые. Укажем на многочисленные вопросы о формальностях завещаний, о порядке явки завещаний к засвидетельствованию, о применении сроков для частных жалоб, о значении формальностей апелляционного обряда, об исчислении процентов по обязательствам, о переходе бесспорного дела в спорное, и т. п. Такие вопросы, как например следующие: должно ли крепостное завещание вторично быть представляемо к явке? можно ли при явке домашних завещаний входить в рассмотрение существа их? пропуском четырехнедельного срока для жалобы на полицию прекращается ли безусловно отыскивание права? и множество подобных ежедневно повторяются в судах, подают повод ко множеству жалоб, потому только,

что разрешаются повсюду разнообразно. Можно ли поэтому ожидать, чтобы по всем таковым вопросам частное лицо решалось остановиться на твердом мнении, уступить противнику или согласиться с ним? Кто может прежде начатия дела или подачи жалобы рассчитать с достоверностью, какого решения следует ожидать от судебного места? Самый добросовестный истец, сколько бы ни желал убедиться

вправости или неправости своего требования, весьма часто бывает не в состоянии достигнуть этого, потому что слышит отовсюду противоречащие заключения и видит примеры разнообразнейших решений, не имея перед собой никаких положительных данных, чтобы отдать одному решению преимущество перед другим. Что остается ему делать в таком случае? Начать дело? пожалуй откажут; оставить дело? но пожалуй его удовлетворили бы. Самая чувствительная совесть редко в состоянии выйти победительницей из такой борьбы, потому что очень трудно частному человеку решить: в обиду ли станет он искать, или в правду, когда ни внутри себя, ни вне себя не находит он твердых оснований, чтобы решить, право или неправо по закону его требование. Притом в тяжущемся всегда предполагается естественное расположение почитать себя правым, ослепляющее юридический взгляд его на свое дело, и почти никогда не предполагается такая точность юридического взгляда, которая могла бы устоять против подобного ослепления. Наконец, если предположить в нем при самом правильном юридическом взгляде, полноту юридических сведений и практическую опытность в судебных делах, то все эти качества еще более собьют его с толку. Как человек, заинтересованный в деле, он почти не в состоянии определить с полным убеждением всю меру материального своего права; как юрист, по привычке соединять материальную сторону права с формальной, он непременно увлечется последней, и во всяком судебном решении, которое может истолковать

всвою пользу по спорному вопросу, будет видеть право свое на начатие дела или на подачу жалобы. Чем же оканчивается обыкновенно такая борьба противоречащих и разнохарактерных убеждений? Тем, что и добросовестный ум не может придти в своем деле ни к какому единому, решительному убеждению, и решается подать жалобу на удачу: авось выиграю, как выигрывали другие. В таком же положении находится и опытный юрист, к которому частное лицо прибегает за советом, может быть для того, чтобы, убедившись в неправости своего требования, оставить его совсем. Что скажет он частному лицу? каким авторитетом подкрепит личное свое мнение? Не может быть авторитета по вопросу, если он разрешается в судах и так, и иначе.

Столь же затруднительно и положение добросовестного судьи, которому предлежит постановить приговор по спорному вопросу. Мы знаем, часто ли встречаются между судьями люди с твердым взглядом, с решительным характером, с неуклонным и деятельным стремлением к убеждению в истине. Но и решительный характер и самый твердый взгляд судьи невольно останавливаются перед грустной мыслью о том, что взгляд его на дело есть только личное его мнение, одиноко стоящее посреди разноречащих и нетвердых авторитетов. Положим, что убеждение судьи составилось на основании твердых, исторических или юридических данных; но если других судей те же самые данные приводят к другому заключению, если в другом месте,

вдругое время, для других лиц, эти данные вовсе не принимаются во внимание, мудрено ли, что самый добросовестный судья почувствует себя нетвердым на своей почве и, скрепляя свой приговор, в то же время будет провидеть возможность его несостоятельности?

Та же юридическая неопределенность бывает часто причиной неполных, поверхностных решений, в основании коих лежит не юридическая истина, а фактический вывод; такие решения вредны, потому что в них существенный, юридический вопрос с намерением обходится, остается нетронутым; следовательно, и после решения может во всякое время возникнуть с прежней силой. Чем судья ленивее, чем менее знаком с общими началами права, чем менее привык вдумываться в догматический и исторический смысл закона, тем чаще будет прибегать к этому способу столь несогласному с понятием о судейской добросовестности; но и независимо от личных качеств судьи нередко случается, что неопределенность самого закона, не содержащего в себе положительных данных к истолкованию, при недостатке твердого юридического авторитета, ставит судью в затруднительное отношение к вопросу о праве и побуждает искать выхода в средствах обыкновенной приказной рутины. Последствием этого бывает стремление привязаться к одному факту или к одной форме и постановить решение с тем только, чтобы отвязаться от дела, не исчерпав

внем всего юридического содержания. За таким решением следуют жалобы, за жалобами пересмотры с той же точки зрения, обращение дела к новому производству, собирание сведений для уяснения таких фактов; которые сами по себе нисколько не служат к уяснению вопроса чисто юридического: таким образом существенное в деле остается все-таки неразрешенным, а все внимание суда отвлекается к фактическому содержанию дела.

Таковы вредные последствия юридической неопределенности. Вот зло, на которое следует нам обратить внимание, если желаем, чтоб успешно действовали новые формы, которыми думаем заменить недостаток, обнаруженный в старых. Не забудем, что и плохой механизм, при помощи рабочих сил, может с успехом действовать при свете, а без света и совершенная машина, устроенная по всем правилам науки и искусства, не в состоянии выполнить свое назначение.

VIII

Юридическая неопределенность еще не самая главная причина неправильного размножения и развития процессов. Еще вреднее может быть в этом отношении влияние неопределенности фактической.

Содержание каждого процесса может быть представлено в виде силлогизма, в котором первую часть составляет юридическое основание, законное начало, из коего проистекает право на иск: это большая посылка. Вторую часть составляет факт, к которому требуется приложить закон: меньшая посылка. Третью часть составляет вывод, то есть заключение и требование. Из вывода, делаемого просителем, образуется иск; вывод, делаемый судом, превращается в решение. Для того, чтобы этот вывод был тверд и верен, необходимо, чтобы

вверности той и другой посылки не предстояло никакого сомнения. Если стороны соглашаются в фактах, если факты не требуют поверки и подтверждения, тогда суду остается только разрешить спорный вопрос о праве. Но если факты, представляемые сторонами, не ясны, противоречат между собой и служат предметом разногласия между тяжущимися, тогда задача суда становится сложнее: ему предстоит, прежде чем он приступит к вопросу юридическому, привести в совершенную известность истину фактическую, для чего употребляется система доказательств.

Для разрешения юридического вопроса, судья должен иметь все средства в самом себе, под своей рукой: тут тяжущиеся обращаются к его непосредственному знанию; но фактическая сторона дела, в случае спора о ней, должна быть объяснена по тем данным, которые представляются сторонами, и существуют отдельно и независимо от судьи и закона. Следовательно здесь судья не в самом себе исключительно имеет средства для познания истины; здесь он должен судить не по личному своему опыту и знанию, а по тому, что есть и доказано

вдействительности (secundum allegata et probata).

В основании иска лежит право. Факты представляются, так сказать, материальной подкладкой права, материальным его осуществлением и вместе внешними признаками права. Поэтому в фактах заключается всегда и первый материальный повод к начатию иска. В основании всякого спора лежит, как мы сказали, неизвестность, неопределенность, с окончанием коей оканчивается и спор. Следовательно, чем шире область этой неизвестности, тем более поводов к спорам.

Первую причину неизвестности должно искать в сфере материальной, в области фактов, служащих внешним выражением права:

вней-то и заключается первоначальный и неиссякаемый источник сомнений, столкновений и споров, все они родятся от неопределенности. Представим себе спор о завладении земли. Юридическая сторона вопроса здесь проста и не подвержена сомнению: никто не вправе завладеть чужой собственностью; конечно никто из тяжущихся не решится доказывать, что это положение несправедливо, и что он имел право завладеть чужим. В таком случае спор сосредоточивается весь

вфактической стороне вопроса: где граница между нашими владениями, где кончается мое, и начинается твое? К этому предмету относится несогласие. Откуда же оно возникло? От неизвестности материальной. Если бы была несомнительно определена граница нашего владения, мы не имели бы повода спорить о ней. Положим, что спор идет о действительности завещания: нет сомнения в том, что если оно простирается на родовое имение, то не может быть действительно, или в том, что если, например, свидетелями на нем подписались племянники получающего завещание, то завещание не имеет силы: это положения бесспорные. Спор состоит в том единственно, что одна сторона называет имение родовым, другая благоприобретенным; одна называет свидетелей племянниками известного лица, другая отвергает это. Отчего такой спор сделался возможным? От неизвестности материальной. Нет, стало быть, в виду такого акта, который удостоверял бы, без сомнения, о родовом свойстве имения, или о родстве двух данных лиц между собой, или есть акт, но он недостаточно ясен или определителен. Такие примеры не трудно умножить, но и приведенных достаточно для убеждения в том, что в большей части случаев материальная неизвестность служит первым источником спора.

Основная причина фактической неизвестности заключается в природе вещей и в природе человеческой; следовательно, решительное уничтожение этого главного источника процессов невозможно. Поводом к иску служит — явление мира действительного, действие

человека: оно ведет к возбуждению вопроса о том: какую законную норму следует приложить к этому явлению или действию? Но прежде чем этот вопрос поступит на разрешение суда, необходимо, чтобы он возник среди частных лиц, заинтересованных фактом; а между этими лицами возбуждение этого вопроса тем удобнее, чем менее определенно или чем более сомнительно значение самого факта. Факт служит материальным выражением права или внешним его признаком: если этот признак так ясен, что не допускает сомнения о том, что должно обозначаться им, или выражение так точно, что для всех очевидна сущность выражаемого, тогда разногласие или вовсе не может иметь места, или разрешается без всякого затруднения.

Как бы ни была совершенна существующая в государстве система судопроизводства, какие бы формы ни установляло законодательство в видах уменьшения процессов, процессы будут не уменьшаться, а размножаться, если право собственности в ежедневном его проявлении, действии и употреблении выражается неопределительно, если внешние признаки этого права столь неточны, что оставляют место частым сомнениям о материальных границах собственности, владения и пользования: одним словом, если в сфере частных сделок и отношений, проистекающих из личного права и прав по имуществу, господствует беспорядок, вследствие коего делается затруднительным приведение в известность явлений и фактов, служащих выражением и доказательством права. В таком случае каждая сторона, под влиянием недоразумения или личного интереса, может почитать себя в праве, не на основании положительных данных, представляемых предметом спора, но на основании личных своих выводов и предположений. Так например, в государстве, где не вошло еще в обычай вести повсеместные акты для записки браков, рождений и смерти, где каждый из этих моментов должен быть приводим в известность посредством исследования, господствует неопределенность относительно всех прав, сопряженных с этими фактами; следовательно, и число спорных дел об этих правах должно быть весьма значительно. Там, где не определены с точностью границы поземельного владения, нет конца ссорам соседей и возникающим вследствие того тяжбам о завладении: для определения прав собственности на землю приходится большей частью исследовать самое владение, восстановлять посредством второстепенных, сложных и сомнительных доказательств факт, который должен бы быть очевидным для всякого, если бы система поземельного владения и укрепления прав устроена была в надлежащем порядке. Известно, сколько затруднений в разрешении представляют

у нас, например, дела о размежевании по документам чересполосных владельцев, дела о подтопе лугов и держании воды на мельницах, о самовольном завладении, о стечении долговых обязательств, и проч. Главным источником этих затруднений служит фактическая неопределенность, неясность, шаткость и неполнота тех формальных признаков, которыми должно быть связано представление о праве, и если эта неясность представляет так много затруднений для самого суда, то тем более — для лиц подсудных. Можно сказать с уверенностью, что вдвое менее дел доходило бы до судебного разбирательства, если бы фактическая сторона права была определена с ясностью.

Этот важный предмет всегда должен быть в виду у законодателя, желающего ограничить количество возникающих тяжб. Для успешного достижения этой цели следует рассчитывать не на механические процессуальные средства, погашающие процесс произвольно и насильственно: следует преследовать зло в том самом источнике, откуда оно рождается, — в юридических условиях и принадлежностях гражданского быта. Приведение в порядок, полноту и ясность законов и обрядностей, коими управляется и утверждается право собственности, есть лучшее средство для предупреждения споров относительно этого права.

IX

Учреждение, имеющее целью достижение и признание правды в обществе, должно быть само верно правде. Как бы ни были настоятельны, чем бы ни извинялись побуждения, вследствие которых нарушается правда, — в частном ли деле, с задней мыслью о благе общественном (salut public), — нигде и никогда правду нельзя нарушать безнаказанно: рано или поздно она отомстит за себя, и нарушение ее отзовется горькими плодами, подроет в самом корне благосостояние частного быта, распалит и исказит жизнь общественную, выведет из равновесия высшие силы, которыми держится и управляется целое общество. Так и должно быть, потому что в сущности сама правда есть основное благо и частного и общественного быта.

Вот начало, которое, по нашему мнению, не следует ни пред каким предлогом упускать из виду, когда рассуждаешь о таком великом деле, каково учреждение суда и расправы. Как бы ни было великолепно новое здание, которое воздвигнется на обломках или из обломков прежнего, как бы ни были отделены, рассчитаны и соображены в общей

связи особенные его части, — оно не будет прочно, оно не исполнит своего назначения, если не будет в нем свойств всего, что может назваться прочным на земле, то есть простоты и правды. Если система судопроизводства должна быть прочной и действовать с успехом, то все формы ее и обряды должны быть действительным выражением того, что под ними предполагается, а не фальшивым официальным представлением того, чего нет в действительности. Суд должен быть судом, а не пустой формой; иначе не будет в нем правды.

Историческое развитие нашей общественной и государственной жизни, согласное впрочем в главных чертах с историческим развитием других народов, привело нас к приказной форме суда, доныне существующей. В начале своей истории видим мы суд в чистой форме частной борьбы, происходящей между сторонами перед судьей, который после этой борьбы высказывает конечный результат ее, произносит не приговор о безусловном праве той или другой стороны, а решение о том, которая должна считаться побежденной. Закон положительный имеет в виду почти исключительно процессуальную сторону дела: в нем почти не встречаем определений о праве. Право живет еще в сознании народном, в обычае, — в представителях его, присутствующих на суде. Суд, по содержанию своему (в смысле объективном), есть дело народное, земское: власть не выказывает заботы об охранении права, потому что не высказала ясно от своего имени и того, что есть право. В то же время, по внешним признакам своим (в смысле субъективном), суд есть право власти, вручаемое тому или другому лицу, — право сказывать решение со взиманием пошлин в своем присуде, в своей волости, в своем кормлении.

По мере того как утверждается государственное единство, изменяется мало-помалу и этот характер суда. Органами суда являются представители центральной власти — воеводы и судьи московских приказов; но не им собственно принадлежит хранение и сказывание права. Право не успело еще организоваться в стройное целое, получить самостоятельное значение. Из области непосредственного ведения, из среды народной, оно перешло в другую, более тесную, но еще не ясно определенную сферу. Хранителями его и истолкователями делаются так называемые приказные люди, дьяки и подьячие. Судебная власть еще не приобрела себе самостоятельности, не обозначилась резкой чертой в кругу государственных учреждений; суд не отличается от правительства, понятие о подсудности сливается с понятием о ведомстве и подчинении. Обращение тяжущегося к суду выражается в форме челобитья; в иске его и жалобе еще неясно выражается

твердое, сознательное требование права, как чего-то безусловно принадлежащего ему: в них всего чаще слышится просьба о помощи, бессознательное: укажи, пожалуй или помилуй! Суд, по началу своему словесный и состязательный, под влиянием приказного элемента, превращается более и более в письменный и следственный; формы его становятся сложнее и запутаннее; судоговорение теряет свой первоначальный характер живой речи: к нему присоединяется множество письменных челобитий и канцелярских помет. В приговоре пишется: «боярин (или воевода) с товарищи, слушав дела, приговорили», но мы знаем, что содержание приговора и действительный суд принадлежит дьяку, или подьячему, приказному человеку: у него спрашивают в чем дело, ему приказывают поднести указы; он делает пометы на челобитьях и выписках от имени судьи; он составляет решение, кого и почему обвинить и оправить. Оттого и приговор не имеет внутренней безусловной самостоятельной силы, оттого нет ясного понятия об инстанции, оттого не организовалась еще апелляция, а в замен ее, в обширном и неопределенном смысле, употребляется спорное челобитье на дьячью помету, на судейское вершение, — челобитье, обращаемое безразлично к тому же судье, который повершил дело, к главному боярину, заведывающему приказом, к государю. Оттого в каждом почти деле решение по нескольку раз перевершается одним и тем же лицом или местом: для этого стоит только судье сложить вину на дьяка, или дьяку поднести новые законы.

Соответствует ли эта приказная форма прямому и чистому понятию о суде? Судейскому приговору принадлежит решительное значение только на том основании, что в нем судья высказал свое убеждение о праве: для того и облекается он судебной властью, чтобы судить. Но если приговор, составляемый от имени судьи, выражает не его собственное убеждение, а убеждение или мнение другого лица, которое скрывается во тьме и не может назвать себя судьей, в таком случае суд лишается главной своей опоры. В нем нет прямоты и искренности, в нем есть неправда. Возможно ли примириться с этой неправдой? Возможно ли расстаться с нею, уничтожить ее?

Примириться с нею невозможно и не должно. Она служит источником большей части неправд, совершающихся на суде, распложая их по закону необходимости. Она ставит на суде в фальшивое положение и судью, и приказного человека, и самих тяжущихся. И в добросовестном судье убивает она энергию, развивает равнодушие к своему делу: тем более в таком, который по природе своей склонен к лени. Человек, желающий судить и решать на самом деле и приучить