Эволюция художественной концепции истории в современном историческом романе. Монография

3)нравственный максимализм отношения к истории;

4)многомерность хронотопа за счёт свободного перемещения авторской мысли во времени и пространстве;

5)рассмотрение истории в синхроническом и диахроническом аспектах.

Вдругой работе М. Жанузаков обращает внимание на нрав- ственно-религиозную проблематику цикла «Государи Московские»: «Мысль о том, что посеявши зло, рано или поздно его же и пожнёшь, вполне органично укладывается в систему религиозного, христианского мировосприятия людей средневековья – «эпохи веры»... Художественную целостность циклу придаёт «писательская концепция моральной ответственности и неизбежной расплаты человека и его потомков за совершённое неправое деяние»

[102, с. 19–20].

В. Бондаренко романы Балашова привлекают тем, что писатель «не только дотошно углубляется в подробности быта и бытия XIV столетия, а старается понять русский характер в его развитии» [42, с. 186]. Анализируя жанровые особенности произведений Балашова, критик считает, что «действительными героями являются не те вполне конкретные люди, которые размышляют, действуют...

апредставляемые людьми исторические категории – Новгород, Москва, ремесленники, холопы, крестьяне, церковь, искусство. Необычность жанра ... сродни обычности древнейшего жанра русской литературы – летописания, в котором главным героем является сам процесс исторического развития» [42, с. 188]. В. Бондаренко считает Балашова не историческим бытописателем, а мыслителем, создающим философскую концепцию истории, нравственную концепцию мира. Исследователя привлекает балашовская концепция вариативности истории и писательские симпатии тверскому, а не московскому варианту исторического развития. «Но Балашов склоняется перед истиной и показывает неизбежность победы Москвы», на стороне которой были «деньги и умение пользоваться обстоятельствами, средства материальные и практические [42, с. 191]. В. Евсюков и С. Комиссаров критично оценивают творчество писателя, обнаруживая в нём «выветривание народного духа, ослабление народной мысли» [98, с. 155]. Но самым главным недостатком балашовской прозы учёные, занявшие охранительную позицию, считают отход от традиционной со-

121

ветской концепции истории в понимании двигателя исторического процесса: «Первоосновой у Балашова оказывается некий Дух – иногда довольно абстрактный, сродни гегелевской Идее, а чаще – как символ христианской религии, причём именно православного толка» [98, с. 155]. Историки считают, что «для творчества Балашова характерно выделение и подчёркивание самостоятельной роли религии в историческом процессе... Во всех частях «Государей Московских» много внимания уделено церковным иерархам различных рангов: Кириллу, Петру, Феогносту, Алексию, Серапиону. Особенно прочувствованные страницы посвящены Сергию Радонежскому. У Балашова объективный взгляд на фигуру Сергия подменяется безудержной апологетикой» [98, с. 156]. Анализируя балашовскую концепцию истории, исследователи отмечают авторское стремление смотреть на все события с точки зрения церков- но-исторической. Более того, «столкновение общественных укладов и культур, исторической судьбы народов выливаются под пером Балашова в противостояние враждебных друг другу религий. Отход от официозных критериев, предъявляемых историческому роману, усиливается в позднем творчестве Балашова, что даёт основание учёным «вынести приговор»: «В последних романах Балашов отошёл от таких основополагающих принципов советской литературы, как историзм, народность, подверг сомнению даже материалистическое основание общественного бытия» [98, с. 158].

З. Тарланов, анализируя образную систему и особенности языка исторических романов Балашова, выделяет наиболее характерный для писателя приём противопоставления персонажей, укладов жизни, картин природы и быта, так как в этом приёме «с одной стороны, отражается сама историческая реальность, находит отражение идея «своё» – «чужое»; с другой стороны, план сопоставления позволяет писателю воссоздать изображаемую им жизнь панорамно, фронтально, в противоречивости реальных ситуаций, объективизировать повествование, избегать декларативности и вялости» [227, с. 101]. Говоря о языке, исследователь отмечает, что «собственно язык как форма культуры у Балашова почти не присутствует в качестве самоценного объекта художественного изображения. Его роль исключительно служебная – быть сигналом, что повествование историческое. Языку отводится отсылочная функция... Балашов больше писатель, чем художник слова. Языку его

122

повествования не хватает отточенности и изобразительности»

[227, с. 105].

О. Октябрьская, размышляя о смысле русской истории и роли

вней личности, отмечает: «История в романном цикле Балашова раскрывает свой смысл как развитие и оформление государственности. История раскрывает свой смысл через волю к Власти государей московских – Власти, понимающейся как «иго» и «бремя». История раскрывает свой смысл только тому Герою, который соответствует масштабом своей личности высокой цели, способному «вобрать в себя» значительную государственную идею – единения земель русских в сильное государство» [192, с. 158]. Исследовательница акцентирует внимание на морально-религиозной теме балашовских исторических романов, считая, что «в вере, в православной государственной этике усматривает Балашов устойчивость человеческого бытия, источник развития сил жизни и нравственных опор для человека», а спасение русской земли «связывает с появлением святого, который должен указать путь деятельно-

го добра» [192, с. 158].

В. Юдин, приветствуя в романах Балашова русскую национальную идею и мастерство создания характеров, резко критикует писательскую приверженность идее пассионарности историка Л. Гумилёва, который «выдвинул так называемую биологогеографическую концепцию этнической истории, суть которой весьма нехитрая: этнос – это «явление природы», что он относится к биографическим, а не к историко – социальным явлениям» [256,

с.160].

По мнению критика, влияние гумилёвских идей привело к тому, что Балашов мало внимания уделяет «силам материального порядка», социально-экономическим факторам, становясь на путь антинаучности. Спорной считает В. Юдин мысль Балашова, что «средневековая Русь не знала и не могла знать острых социально – классовых противоречий» [256, с. 161]. Критик обвиняет писателя

ввоскрешении «полузабытых либерально – дворянских представ-

лений» [256, с. 162].

Таким образом, работы литературоведов и критиков, посвящённые творчеству Балашова, обнаруживают, сколь высоким авторитетом пользуется писатель в научном мире. Дань уважения отдаётся обширной исторической осведомлённости писателя и

123

научно-исследовательской направленности его деятельности. Учёные увидели новаторство Балашова в создании особого исторического хронотопа, совмещающего пространство и время далёкого прошлого и современности, в стремлении создать нравственную и философскую концепцию исторического мира, в повышенном интересе к религиозным проблемам. Не остался незамеченным отход писателя от канонов официальной советской концепции истории, утверждения материалистических основ общественного бытия.

Но работы, посвящённые творчеству Балашова, представляют собой отдельные статьи, посвящённые либо отдельным проблемам поэтики, либо обзору творчества в целом. На сегодняшний день отсутствуют работы фундаментального характера, нет вовсе исследований романа «Святая Русь». Балашов в постперестроечный период стал фигурой умолчания в демократической среде в силу ярко выраженной оппозиционности своих политических взглядов.

Нами выбран для анализа роман, завершающий цикл «Государи Московские», роман итоговый. Цель исследования – выявить в романе «Святая Русь» составляющие элементы художественной концепции Д. Балашова, определить её место и роль в эволюции русского исторического романа.

Балашов стремится художественно исследовать не какое – то отдельное событие или отдельную личность, а сам исторический процесс. Сам писатель так определяет свою концепцию исторической романистики: «В изложении событий, даже мелких, я старался держаться со всей строгостью документальной, летописной канвы, помятуя, что читатель наших дней прежде всего хочет знать, что это было в действительности, то есть требует от романа абсолютной фактологической достоверности. Поэтому я разрешал себе лишь те дорисовки к летописному рассказу, которые позволительны в жанре художественного воспроизведения эпохи, например людей из народа, живых картин тогдашней жизни, которые, однако, также строились мною по археологическим и этнографическим источникам» [15, с. 603].

В самом же романе писатель высказывается следующим образом: «Борьба с ложью есть первый главный долг учёного, ежели он не хочет отступить от заветов, данных нам Горним Учителем». [20, с. 108].

124

Приведённые авторские утверждения позволяют ожидать как результат творчества роман – хронику либо историко – документальное повествование. Но тяготение к подробной и основательной фактологии – лишь одна сторона балашовского исторического сознания. Писатель стремится не только к фактологии, но и создаёт на неё опирающуюся историческую медитацию. Фактологический материал не просто подробно комментируется автором, но используется в соответствии с балашовской концепцией истории. Балашов часто отказывается от традиционных трактовок изображаемого исторического периода, не доверяя не только советским учёным-историкам, но и иногда древнерусским летописям.

Глубоко чужд Балашову традиционный для советской исторической науки и литературы классовый взгляд на историю.

Писателя интересует историческая судьба крупных мировых этносов, и прежде всего, русского. Мнение Балашова об этносе противоречит социологическим концепциям XX века, когда народ рассматривался в свете классовой борьбы и общественно – экономических формаций. Писатель разделяет взгляд на историю оригинального учёного нашего времени Л. Н. Гумилёва, изложенную в ряде работ и прежде всего в монографиях «Конец и вновь начало», «От Руси до России», «Древняя Русь и Великая Степь» и др. Учёный предложил свою концепцию формирования русского этноса и становления российской государственности, дал свою версию взаимоотношений Руси и Орды, считая мифом монголотатарское иго, главного же врага русских видя в католическом Западе. Вслед за Л. Гумилёвым Балашов отказывается от господствующих идеологических концепций русской истории и предлагает новое понимание не только отдельных событий и исторических личностей, но и всего исторического процесса в целом. «Конец XIII–XIV вв. закономерно рассматриваются Д. М. Балашовым не как продолжение развития Киевской "украсно украшенной" Русской земли, а как время её окончательного крушения и одновременно создания при помощи этих обломков совершенно новой культуры и государственности – Московской Руси» [78, с. 16].

Являясь сторонником несоциологического подхода к этносу, Балашов считает, что главным является представление о том, что «изначально в единый народ людей связывает не производство и потребление, не идеология и культура, а именно чувство, ощуще-

125

ние бессознательной, некорыстной симпатии к другому человеку – «своему». В дальнейшем такие объединения и создают новую этническую традицию, ощущаемую и любимую в потоке единой исторической судьбы народа. Но когда народ в исторических деяниях исчерпывает имеющуюся у него пассионарность, этническая традиция разрушается вместе с этносом, члены которого покидают систему и входят в новые, более молодые, формирующиеся этносы. Пассионарная теория этногенеза принадлежит к числу концепций дискретного исторического развития» [78, с. 6]. Лев Гумилёв считает Балашова «первым и единственным русским писателем, исповедующим пассионарную концепцию отечественной и мировой истории.

Композиция романа «Святая Русь» (1991–1997) воспроизводит пассионарную концепцию Л. Гумилёва. Роман состоит из 8 частей:

1.Степной пролог.

2.Митрополичий престол.

3.Куликово поле.

4.Горькое похмелье.

5.Сергий Радонежский.

6.Кревская уния.

7.Вечер столетия.

8.Степной закат.

Последовательность и метафорические названия глав обозначают завершённый цикл исторического развития русского народа, истощённая пассионарность которого «вскармливается», напитывается соками степного татарского этноса, истощаемого, в свою очередь, и уступающего исторический путь русскому пассионарию. Метафорика названий и частей подразумевает начало и конец, «восход» и «закат» «степного» татарского цикла русской истории, «Куликово поле» – великую тризну, после которой следует «горькое похмелье». У Л. Гумилева есть работа с близким по смыслу названием: «Конец и вновь начало».

Историческая фактология романа «Святая Русь» подчинена, в первую очередь, национально – патриотическим задачам. Они в подробных и насыщенных описаниях русского быта. Обращаясь к этническим описаниям, Вс. Н. Иванов не создаёт развёрнутых описательных картин. В. Шукшин ещё более лаконичен, его этни-

126

ческая любознательность ограничивается казачьим бытом. Балашова отличает любование всякими проявлениями русскости, начиная от описания костюма, кухни, обрядовости и включая портретные характеристики, манеру поведения и т. д. Иван Фёдоров «высокий, мосластый, крупноносый, крупноглазый, тёмнорусый», рядовой воин на Куликовом поле – «заросший до глаз пшеничной буйной бородой великан», князь Дмитрий «широкий, плотный ... с непокорными русыми волосами ... рубленым топором крупным, бело-румяным лицом в кольцах русой вьющейся бороды» [17, с. 134], у княгини Дуни «голубые, точно блюдца, глаза» [17, с. 317], Серпуховский князь Владимир «весёлый, большой, в лёгкой, пушистой, пронизанной светом бороде» [17, с. 829].

Подробно описывает Балашов устройство русского дома, понимаемого писателем как сота, из множества которых слагается большой улей русского общества. Детали, повторяющиеся при описании дома, – печь, крыльцо, горница, баня.

Писатель стремится воссоздать истинный уклад русской жизни, взаимоотношение разных поколений, положение женщины в семье, свадебный и поминальный обряды, национальный костюм и т. д. «Мать в новой, смолой истекающей горнице перебирает чудом спасённое родовое добро, откладывает камни, парчу, скарлат, жемчужную кику, янтарь, серебряные кольца, колты и цепи, узорные новгородские выступки, цветной кожи булгарские сапожки, привезённые сыном из похода. «В приданое дают добро, коня, двух коров и холопа»[17, с. 162].

Особенно подробно изображает Балашов обряд ухаживания за невестой («с пряниками»), сватовства и самой русской свадьбы, народные святочные гулянья, в которых участвуют даже князья. Роман отличает обилие интерьерной и костюмной зрелищности.

Национально-патриотическое мышление писателя выражает себя через оппозицию «своё – чужое». У Балашова отсутствует национальное высокомерие, но тем не менее мир других народов предстаёт со страниц романа чуждым, не своим. Балашова интересует больше то, чем народы отличаются, а не то, чем похожи.

Глазами русского человека (Ивана Вельяминова) увидены татарские обычаи и застолья: «Страшный подарок (отрубленную голову Прокопа) унесли. Есть после этого расхотелось вовсе, хотя татары чавкали, словно бы вид тухлой человеческой головы на

127

столе для них – обыденка. А может и вправду обыденка?!» [17, с. 40]. Сегодняшний день Ивану было особенно пакостно. Ели руками, рыгали, пили без береженья русский мед и красное греческое вино. Мамай сам передал ему глаз лошади... Иван с отвращением жевал» [17, с. 198].

Литва – иная, но столь же чуждая русскому национальному сознанию: каменная, сырая, холодная и мрачная, населённая «худыми, высокими, сдержанно-спокойными латами».

Константинополь изображён через восприятие Фёдора Симоновского, ученика игумена Сергия, который остро чувствовал чуждость архитектуры, «дивился каменным палатам, клетям и клетушкам, прижатым вплоть друг к другу, так, как никогда не ставили терема и палаты на Москве», долго привыкал есть белый хлеб и оливки, варёные овощи, пить «кислое, похожее на крепкий квас, вино» [18, № 1, с. 9].

Словно подводя итог от сопоставления чужой и своей жизни, старый Данило Феофаныч говорит юному княжичу Василию: «Своё! Вона, татары в шатрах, в юртах ентих весь век живут, и не забедно им! Своё завсегда милей и привычней. Русскому человеку без бревенчатой сосновой хоромины, без русской печи с лежанкой да без бани – не жисть» [20, № 9, с. 10].

Заграница усиливает в каждом русском (Иване Вельяминове, Федоре, Иване Федорове, Ваське, княжиче Василии) обострённое чувство любви к Родине, где «солнце на столь чистом небе, которого, кажется, никогда не бывает на чужбине» [18, № 2, с. 9].

Народы, вступающие в контакт с русскими, движимы самыми разнообразными (зачастую корыстными) интересами. Однако ни разу Балашов не покажет высокомерного, презрительного отношения к русским с их стороны как к отсталому и примитивному народу. Напротив, многочисленные враги, боясь прямого и честного столкновения, плетут сети заговоров против «упрямых схизматиков», а крупным планом изображённые иноземцы, Феофан Грек, с восхищением отмечает наличие в русской земле особых сил, помогающих народу, «устремлённому в небеса и открытому миру», осуществлять «тяжко-упорное восхождение Руси к вершинам, предуказанным десницею Господа» [20, № 9, с. 120]. Киприан поражён не только образованностью и широтой мысли «лесных старцев», но более всего способностью думать не о своём благе, а

128

своей земле, что давно уже утрачено на «тонущем византийском корабле государственности». Столь высокие оценки русичей иностранцами призваны ещё более усилить национальнопатриотический пафос романа.

Балашов разрывает с традицией советского исторического романа, когда во главу угла ставились понятия «интернационализма» в соединении с «советским патриотизмом», а сама история России была превращена в историю «дружбы народов». Поднимая проблему патриотизма, советские критики были вынуждены оправдываться и делать оговорки: «Никто с такой решительностью не приемлет национализма, чванливого презрения к другим народам, как русские люди, – для них интернационализм не правило хорошего тона, не хитроумная дипломатия для достижения узких своекорыстных целей, а свойство души и образа мыслей» [257, с. 35].

Балашов, наделённый обострённым чувством русского национального самосознания, не прибегает к оправданиям, ставя в центр внимания русский этнос с его геополитическими, религиозными и прочими интересами и стремясь доказать русскую богоизбранность.

Оппозиция «свои – чужие» представлена в романе и в религиозном аспекте. Люди разных этносов у Балашова – это, в первую очередь, представители разных религий. Русский посол в Орде Фёдор Кошка утверждает: «Всякая вера – вера. И у бесермен своя, и у мунгалов своя, и у тех, что в Индии живут. И все люди, и все Богу веруют... Веру нарушить – весь язык погубить. Без веры народ – что полова под ветром» [18, № 2, с. 39–40].

Русский для Балашова – это тот, кто православный. В романе сильны дидактические и просветительские устремления. Балашов устами героев терпеливо и подробно разъясняет суть различий католического и православного учения и обрядовости, главная же мысль сводится к тому, что католики – отступники, изменившие истинному христианству, что «церковь Божию, горний Иерусалим, низвели на землю, что папу своего заместо Христа поставили» [20, № 9, с. 6]. Иван Федоров, наблюдая за католическим богослужением, понял: «Это была рыцарская религия, это был рыцарский обряд, это была воинственная мораль Запада, требующая насильственного крещения иноверных и воинственных подвигов во славу

129

Христа». Герой романа ощутил «всю безмерность отстояния папского Рима от православной Руси»[19, № 3, с. 27]. Расследуя тайные пружины истории, Балашов обнаруживает в основе многих крупных судьбоносных событий религиозную подоплёку (прежде всего коварство католического Рима и Орденов). Переводя военное и политическое противостояние Руси с другими государствами в религиозно-философский план, Балашов видит в нём извечную борьбу света и тьмы, добра и зла, Господа и Сатаны. Католики – это не просто иноверные, но «слуги Сатаны» [19, № 3, с. 31]. Сатанинские (шайтанские) силы направлены на расчленение, разрушение, но силы света – на созидание. К такому выводу приведёт Балашов в конце романа много переживших Ваську и Ивана Фёдорова. Иван поймёт главное – в самом труде истина. Васька, развивая мысль, продолжит: «Какая-то сила вражья всё губит и губит, а мы всё творим и творим».[20, № 11, с. 72].

Авторская декларация о спасительной силе православия, о русских как богоизбранном народе – это попытка Балашова найти новую общественную идеологию, способную объединить русских, и на примере славных предков, в которых была крепка вера, дать урок современникам, «неразумно растрачивающим ныне прадедное добро», за которое много было «истрачено сил и пролито крови» [20, № 9, с. 12].

Позиция Балашова соотносится с взглядами «неопочвенников», вступивших в идеологическое противостояние с «демократами» в конце 1980-х годов и избравших своей трибуной журналы «Наш современник», «Молодая гвардия», «Москва». Г. Нефагина, прослеживая судьбу русского почвенничества с 50-х годов XIX века до наших дней, пишет: «Оно обращалось к поискам самобытного пути развития России, который почвенники видели в усилении религиозно-нравственных национальных начал» [189, с. 25]. Мысли, родственные Балашову, высказывает С. Кара-Мурза в статье «Россия: что значит "не быть Западом"» [130, с. 120–130].

Русское православие Балашов теснейшим образом связывает с проблемой государственности. Писатель разделяет точку зрения на этот счёт ряда крупнейших историков. В. Ключевский утверждал: «После падения Константинополя выросла вера в особую миссию Русской Земли, явившейся последним и единственным в мире убежищем правой веры и истинного просвещения, и Москва,

130