Эволюция художественной концепции истории в современном историческом романе. Монография

ской форме правления, о расколе православной церкви и исторической роли Аввакума, о народе и интеллигенции. В этой книге писатель обнаруживает свои политические симпатии и антипатии, показывает себя страстным патриотом, приверженцем идеологии русских религиозных философов. Круг близких Иванову по духу писателей и философов: Ф. Достоевский, А. Пушкин, К. Леонтьев, Вл. Соловьев, Вяч. Иванов (были дружны), М. Гершензон. Судьбу Льва Тихомирова, его путь от бомбиста к убежденному монархисту Иванов называет показательным для настоящего русского человека, очень высоко оценивает его работу «Монархическая государственность». Иванов утверждает, что надо «пересмотреть русскую историю, понять без сентиментальности, что такое русский народ», но помочь этому должны «не Белинский, Писарев, Чернышевский, Добролюбов, болтун Михайловский, а Аксаков, Киреевский, Хомяков, Данилевский, Победоносцев, Катков, Леонтьев. Этой линией строилось тысячелетнее русское государство, и строилось с умом, и конечно, стоит полюбопытствовать, как оно строилось» [119, с. 384].

Из государственных деятелей начала XX века Иванов особенно высоко ставит П. Столыпина, его реформаторскую деятельность и его патриотизм. Иванов приводит ставшие вновь знаменитыми в наше время слова Столыпина: «Вам нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия». Писатель рассматривает русскую буржуазию как настоящего творца нового, считает, что «мы были несправедливы к купечеству» [119, с. 31] и надеется, что буржуазия жива и будет жить, т. к. она основной, первостепенный, кондовый фундамент. Интересны размышления Иванова о русском священнике, который творит «незаметный, незнаемый русский культурный подвиг» [119, с. 115], о русском офицере («Он был рыцарем России – а Россию предали! Так разве поэтому и ему можно изменять ей?») [119, с. 269], о русской душе («Русский человек верит в святость, как бы он ни погряз глубоко в жизни, – однако русская душа всегда чует, что где-то есть самая настоящая правда, носителем этой правды для нее являются святые») [119, с. 269]. Много размышляя о драматизме русской истории, писатель делает вывод: «Мы должны заключить мир с прошлым и признать гнев царя Ивана, и творческий размах Петра, и лукавство Александра, и охоту смертную к творчеству в СССР» [119, с. 261]. Ок-

31

тябрьский переворот и долгие годы эмиграции заставили писателя искать причины случившегося. Их он видит в забвении традиций, в «ненависти ко всему родному».

Таким образом, публицистика обнаруживает глубокую укорененность Иванова в русской истории и культуре, его приверженность национальной идеологии и вопросам духа.

Главной целью анализа романа «Черные люди» (1963), мы ставили выявление авторской художественной концепции истории, составляющих ее элементов и того места, какое занимает в ней религиозное сознание.

Следуя типологии исторического романа, Н. Ф. Донченко [93, с. 137–138], относим роман «Черные люди» к произведениям объ- ективно-эпического типа, так как в нем главный интерес писателя сосредоточен на изображении эпохи, а человек познается прежде всего в его общественно-историческом поведении.

По другой классификации, предложенной теоретиком советского исторического романа Л. П. Александровой [1, с. 12], роман Черные люди» можно отнести к художественно – историческому виду, так как в нем при обилии документальных исторических фактов и реальных исторических персонажей большое место занимает вымышленная история клана Босых с их трудовой и частной жизнью. При этом Иванов стремится не столько изложить факты, сколько «оживить» историю, создать колорит времени и места.

Из предложенных В. А. Юдиным разновидностей исторических жанров роман Иванова определяется как историческая хроника, так как писатель стремится создать «иллюзию естественного течения жизни в ее временной последовательности» [257, с. 52].

Все приведенные определения не противоречат друг другу и вполне согласуются с жанровым определением писателя, назвавшего роман историческим повествованием».

Историческая хроника «Черные люди» охватывает основные события II половины XVII века, период правления царя Алексея Михайловича: соляной бунт» (1648), мятеж в Устюге Великом (1648), народные восстания в Новгороде и Пскове (1650), походы Ерофея Хабарова в Даурскую землю по АМУРУ (1649–1652), посвящение Никона в патриархи и начало церковной реформы, приведшей к расколу (1652–1654), борьба Аввакума и его сторонни-

32

ков за старую веру, воссоединение Украины с Россией (1654), война Русского государства на Западе с Польшей и Швецией (1654–1658), «медный бунт» (1662), осуждение церковным собором Никона и лишение его патриаршего сана (1666), преследование Аввакума и ссылка его в Пустоозерск (1667), крестьянская война под руководством Степана Разина (1670–1671), Соловецкое восстание и его жестокое подавление (1667–1676), смерть царя Алексея Михайловича (1676), казнь Аввакума (1682).

В системе отбора писателем исторических событий можно выделить 3 плана:

1)мятежи, бунты (разрушительные события): соляной бунт, мятежи в Устюге и Новгороде, медный бунт, война под руководством Разина;

2)деяния, направленные на усиление Российского государства и расширение его границ (созидательный событийный ряд): походы Хабарова в Сибирь и Дальний Восток, воссоединение Украины с Россией;

3)религиозные деяния (духовная жизнь русского общества): церковная реформа Никона, раскол православной церкви, сопротивление старообрядцев, проповедническая деятельность Аввакума, Ивана Неронова, Логина Муромского, Данилы Костромского, Спиридона и Ефрема Потемкиных и др., героическое стояние Соловецкого монастыря.

История выбранного писателем периода представлена всеми основными событиями. И это было уже необычным для советской литературы, где в центре внимания оказывались бунты и мятежи.

Следуя хронологическому принципу, Иванов тем не менее распределяет материал в информационном поле текста неравномерно, расставляет акценты на тех событиях, которые считает главными и определяющими в движении эпохи. В историческом периоде, насыщенном бунтами и войнами, Иванов выделяет мирное и созидательное начало – трудовую деятельность народа и первопроходство Ерофея Хабарова, мирное освоение Сибири и Дальнего Востока. Не случайно роман начинается развернутой картиной встречи рыбаков с промысла, картиной светлой, гармоничной. Художественную историю Иванов дает через судьбу вымышленного героя Тихона Босого, представленного как сосредоточение национальных качеств, из которых писатель выделяет как

33

самый важный трудовой инстинкт. Судьбе Тихона, его трудовой деятельности и перипетиям личной жизни посвящена большая часть информационного поля I части, прерываясь вкраплениями, посвященными молодому царю Алексею Михайловичу, Аввакуму, соляному бунту, Никону. Во второй части романа линия созидательного труда усилена изображением деятельности Ерофея Хабарова и его опытовщиков, чему противопоставлена война на Западе (гл. 6), которая «сжигала деньги», несла «разоренье». Войне с Польшей и Швецией уделено значительно меньше места, чем войне религиозной, всем этапам ее возникновения и усиления. Сам отбор и распределение материала в общем объёме повествования показывают, как постепенно в романе «перевешивает» информация, имеющая религиозно – исторический аспект. Аввакум, появившийся только в десятой главе первой части и уступающий главенствующее место во второй части Тихону «со-товарищи» и другим персонажам, выходит на первый план в третьей части, заняв своим мощным образом все пространство текста. Вкраплением выглядит крайне беглое описание разинского восстания. Линия религиозного сопротивления усилена изображением героического Соловецкого восстания и мученической смерти боярыни Морозовой. Роман заканчивается казнью Аввакума, который через очистительный огонь пожирающего его тело костра утвердил правоту и твердость православной веры и успел крикнуть в будущее: «Не меняйте веры!».

Уже на уровне отбора и распределения историкохудожественного материала обнаруживается отход Иванова от традиционного советского интереса к революциям, восстаниям, борьбе угнетенных низов или личностям царей, князей, полководцев, «собирателей и защитников русских земель».

Ощутимо и влияние исторической концепции В. Ключевского, исследующего не отдельные факты, а исторический процесс в целом, делающий акцент не на истории государства, а на истории народа, уделяющего большое внимание его идеологии, психологии, духовному началу.

Показательно сопоставление отбора исторического материала Ивановым и А. Чапыгиным в романе «Разин Степан», так как оба писателя обращаются к одному и тому же историческому периоду II половины XVII века. Охват материала у А. Чапыгина ограничен

34

двумя историческими событиями: соляным бунтом и разинским восстанием, причем соляной бунт, изображенный во II главе I части, представлен как «генеральная репетиция» будущего народного возмущения под началом Степана Разина, чему и посвящен весь роман. Отбор исторического материала Чапыгиным вполне соответствует основной советской концепции, представлявшей революционную борьбу главным двигателем развития общества.

Ивановская концепция истории опирается на социальные идеи. Но в «Черных людях» обнаруживается иная расстановка социальных сил, чем в исторических романах 30–50-х годов. Это переакцентировка в оценке движущих сил исторического процесса. Народ остается в понимании Иванова главной движущей силой истории, но в XVII веке народ в качестве своего авангарда выдвинул активных деловых людей, русских предпринимателей. Именно они являются главными созидательными силами (старшее и младшее поколение Босых, Ерофей Хабаров и его люди). Мы видим, как русский торговый капитал набирает силу и вес, укрепляет и расширяет пространства русского государства. В книге очерков « Огни в тумане» Иванов пишет: «После смутного времени явился на первое место средний класс, который историкогеографическими обстоятельствами был поселен к востоку и на север от Москвы» [118, с. 280]. Писатель убежден, что России нужны Минины, и создает истинный гимн русским предпринимателям в очерке «Воинствующая буржуазия»: «Откуда это всеобщее презрение к люду лабазников, аршинников, самоварников

ит. д., которое так и светит в каждой строчке писания интеллигентных разночинцев? Откуда это слишком нервное благородство

иподчеркивание своих традиций – не из погоревшего ли дворянства, неумолимо умирающего и боящегося нового и твердого и жесткого конкурента – третьего элемента?.. Буржуазия жива и будет жить. Здесь основной, первостепенный, кондовый устойчивый фундамент» [118, с. 28–29].

Таким образом, в ивановской концепции истории мы не обнаруживаем отступления от марксистско-ленинской структуры общества, когда первостепенным признается экономический фундамент. Но Иванов движущими силами истории считает не угнетенные и озлобленные классовой ненавистью к богатым низы общества, а класс предпринимательства. Новаторским для советской

35

литературы является и явное ивановское предпочтение эволюционному пути развития. Огромное место отведено и духовному началу, которое постепенно «перевешивает» убеждения ученогоисторика в силу его религиозности, которая обусловлена дореволюционной культурой, заложенной с детства, и усилена изучением трудов Н. Лосского, А. Введенского, С. Платонова, закалена участием в белом движении и 23-летней эмиграцией.

Такой отбор материала обусловил художественную систему романа. Стремление писателя к объективности и исторической достоверности, попытка оживить историю, создать колорит времени и места выливаются в описание географического пространства и климата России, архитектуры русских городов (особенно Московского Кремля), в изображение народной толпы в моменты праздника и будней, бунта и пьяного разгула, в многочисленные бытовые, этнографические, военные сцены.

События, нашедшие отражение в романе, происходят на огромных пространствах от Смоленска и Новгорода до берегов Амура, от Архангельска и Соловецкого монастыря до низовий Волги, Каспийского моря. Герои романа, находясь в постоянном движении, оказываются то в Великом Устюге, то в Москве, то в Тобольске, то в Мезени, то в Пустоозерске. Действие переносится из Москвы в Ригу и Вильну, а оттуда в Тюмень и беспросветную сибирскую глушь. Географическое пространство в романе является разомкнутым, уходящим в перспективу. Россия определяется у Иванова тремя ключевыми понятиями: простор, движение, богатство. «Широко, богато Белое море, и широка, богата, привольна Тихонова земля. Всем есть, где кормиться» [121, с. 122]. Русское начало ассоциируется у Иванова прежде всего с морями и реками, с водным пространством, что и создает ощущение открытого, необъятного простора и движения. Реки в романе – это артерии огромного организма (Двина, Волга, Лена, Иртыш). Реки – это символ непрекращающегося движения жизни. Писатель создает впечатляющий образ реки, когда «...все было полно могучей темной жизни, дышало богатой силой матери-земли. Мать-пустыня молчаливо расстилала перед смелыми путниками, словно на ска- терти-самобранке, свои дары, и путники не вздыхали по ней умиленно, а рвались все вперед и вперед, чтобы жить, чтобы работать» [121, с. 241]. Ивановский образ «русского богатства» и богатства

36

русского простора отличен от традиционного «степного» (А. Чехов, А. Блок) или лесного топосов в русской литературе. У Л. Леонова в романе «Русский лес» истоки русской жизни, ее настоящее и будущее связаны с лесом, именно здесь русские корни и русская духовность. У Иванова же лесная территория понимается совершенно иначе. Она противопоставлена вольному морскому простору и часто изображается негативно: это глушь, это источник опасности, потому что «...в лесу-то не гукнешь, не засмеешься – опасно: враз отзовется, загремит хохотом леший. Петь в лесу – упаси богородица» [121, с. 68]. Лес – это закостенелость, отсталость, уход от цивилизации, остановившаяся жизнь. Герой романа Псурцев «... тоскует от лесов, от людей, закованных как в броню, в старинный обычай и оттого ставших все словно на одно лицо» [121, с. 205]. В лесах живут не русские, а туземцы. Герои романа стремятся вырваться из лесной глуши и уйти в города, которые воплощают собой цивилизацию, торговлю, прогресс. Лесные богатства интерпретируются Ивановым не как русский заповедник (как у Л. Леонова), а как богатая кладовая России, как арсенал, природные богатства которого надо перерабатывать на золото, тем самым укреплять богатство и мощь России.

С лесом связано и представление писателя о язычестве и лесных людях (туземцах). Язычество в этой связи выступает признаком отсталости, примитивности. «Шаманы на весенних молениях разжигали костры... гремели на огне бубны, плясали исступленно, бурей вертясь до безумия, словно напившись настоя мухоморов, и тогда метали на раскаленный камень рук окровавленные жертвы – убитых младенцев, и толпы меховых лесных людей толклись между кострами перед идолами в забубенных плясках. Страшны были боги этих лесных обитателей – грозные, смутные, безжалостные, могучие голоса которых чудились им в оглушительных громах, в треске рушащихся, ломающихся под ураганом деревьев, в визге зимних вьюг, в вечном гуле, в могучем рокоте леса» [121, с. 227].

Симпатии писателя в изображении географического пространства смещены на восток, потому что, как скажет автор в книге «Огни в тумане», «на Дальнем Востоке пионерская смелость русского человека и размах сливаются с морским простором» [118, с. 33]. Народ предстает в авторском изображении грозной морской стихией, то затихающей на какое-то время, то с грохотом набега-

37

ющей на скалы. Народ – это волны морские, «неутомимые, беспрестанные, вечные» [121, с. 6] «широкие и вольные» . Велик народ, как велико Студеное море с бесконечными извилистыми, изорванными берегами» [121, с. 37]. С метафорой «море» связывается ивановское представление о народной душе, в которой главными являются размах, стихийное чувство свободы и стремление к правде, правдоискательству, ибо «... услышь они зовущее слово правды – да они горы поднимут, реки повернут куда надо» [121, с. 244]. Народные сцены «звучат», в звуках уловимы «удаль, смех, полный довольства и силы»[121, с. 28], толпа в романе поет, играет, гогочет, гудит, «шумит морем». Народные сцены даны не в статике, а в постоянной динамике, что усиливает авторское сравнение народа с грозной и свободной морской стихией.

Символом России, ее сердцем традиционно считают Волгу. Но в романе ей уделено много меньше места, чем восточным рекам, по причинам, как раз хорошо проявляющим ивановскую концепцию истории. Герой романа Василий Васильевич Босой считает, что на Волге работать им не с руки: «Там иная стать. Народ там другой. Необычный. Казаки – народ вольный, воевать больше любят, чем хлеб пахать да ремесла вести. В саблю они верят, не в крест. Живут не трудом, а шарпаньем. Не мирный еще край там. Не работать нам там [121, с. 197]. Так иной пространственный вектор истории России определяет у Иванова и ее движущие силы: не бунт, не революция, не война, а «работа», не сабля, а крест», то есть не боевая лихая слава, а глубокая духовная сосредоточенность.

Динамика художественного пространства романа организована хронотопом пути, имеющим разные значения и содержание:

-путь русской буржуазии;

-путь Аввакума;

-путь крестьян-раскольников и бунтарей.

Все это путь России, которая «Сибирью прирастать будет». Национальный дух, национальная сила, национальное будущее ориентированы у Иванова на Восток.

Пространственные представления, запечатленные в романе, составляют некое единство с представлениями временными. Художественное время имеет многообразные и глубоко значимые ипостаси. Историческое время, составившее предмет художе-

38

ственного исследования, столь насыщено драматическими событиями, что получило название бунташного века. Иванов, как мы отмечали выше, обращается ко II половине XVII века. Этот выбор далеко не случаен. Октябрьский переворот и двадцать три года, проведенных в эмиграции, заставили Иванова обратиться к осмыслению пути России, к той исходной точке, когда раскололся «могутный» русский дух. В историческом времени романа центральное место занимает время раскола. Воспроизводя все основные события в жизни русского общества II половины XVII века в хронологической последовательности, предельно кратко обозначая бунты, войну на западе и восстание Разина, автор как самое определяющее, заложившее на последующие века неестественный путь развития России, выделяет религиозное противостояние. Писатель убежден: «Старообрядчество... это великорусская религиозная мысль и вера, вера московских традиций. На стороне старообрядцев была историческая сила, или, иначе говоря, – правота» [118, с. 284–285]. Важной чертой изображенного в романе времени является народная оппозиция церковной реформе, понимаемая в народе как внедрение иноземщины, ведущей к потере национального лица, к ослаблению Руси перед Западом. В романе А. Чапыгина «Разин Степан» Аввакум полностью исключен из исторического времени. У Иванова же Аввакум – определяющий вектор духовного пути России.

Организующей силой сюжета предстает в романе сам ход времени, а не биография какого – либо персонажа. Поэтому биографическое время романа дискретно. Это применимо как к историческим, так и к вымышленным персонажам, которые явлены отдельными гранями своих судеб, являющимися, по мнению писателя, определяющими. Хабаров изображен только в период освоения Сибири, Никон – в честолюбивых мечтах о власти и в короткий период патриаршества, в биографии царя Алексея Михайловича (с момента женитьбы до смерти) выделены события, призванные подчеркнуть мелкие масштабы личности, не соответствующие запросам времени. В судьбе Тихона (от 23 до 56 лет) акцентирована трудовая деятельность и драматизм личной жизни. Аввакум представлен не столько биографическими реалиями, сколько является символическим воплощением твердости и молодости человеческого духа. Биографическое время героев играет в романе

39

второстепенную роль, биография же вымышленных персонажей призвана беллетризовать историю.

Природное время в романе способствует эстетизации художественного материала: церковный пейзаж на фоне русского северного лета, любовь на фоне белых ночей, крепкая зима, подчеркивающая крепость русского характера, и т. д.

С природным временем тесно связано календарное, представленное многоаспектно: оно обнаруживает себя как точными датировками событий, так и религиозными измерениями. В тексте романа представлен как христианский, так и народный (языческий) календарь. К точным датировкам автор обращается в тех случаях, когда ведет речь об исторических событиях: торжественный въезд царя в Полоцк 5 июля 1656 года, решение собора 1666 года и т. д.

Христианский и языческий календари тесно увязаны с трудовой и торговой человеческой деятельностью: «прошли праздники Преображения да Успения, и 1 сентября приходит Симеон Летопроводец, день Нового года. Кончается архангельский веселый торг» [121, с. 36–37]; «декабрь-студенец зиму начинает, Варвара реки мостит, Савва снегом стелет, Николай гвоздем приколачивает. Первые морозы-Никольские, зачинается тут зимняя дорога. Никольский обоз дороже золота» [121, с. 68]. «Суров месяц просинец»[121, с. 113]; «отошли святки – вертячие скоморошьи праздники; прошло за крещенским ведовским вечером Крещение» [121, с. 114]. Такая фиксация времени призвана передать не только исторический колорит, но и укорененность в народном сознании традиционного жизненного ритма, определяемого христианскими и языческими праздниками.

Динамичное и взрывоопасное время, изображенное в романе, породило новый тип людей действия. Персонажи романа вовсе не страдают, что им выпало жить во времена перемен. Их отличает социальная, трудовая, политическая, религиозная активность, стремление как можно полнее реализовать себя (будь то бунт или трудовое деяние).

Таким образом, динамика художественного времени работает на общую идею постижения исторического пути России в иной, чем в советской литературе, векторной направленности.

Авторское переживание русской старины проявляется в ее эстетизации. Этот подход обнаруживается в портретных характери-

40