Эволюция художественной концепции истории в современном историческом романе. Монография

московитам о новом нашествии татар. Шестая часть начинается характеристикой горбачёвской перестройки. Используя приём актуализации исторического материала, Балашов стремится обнаружить незримые нити, связывающие прошлое с настоящим, и создать ощущение живой истории как отдельной личности, так и причастности индивидуальной судьбы к истории страны. Балашов органично сопрягает временные связи, распознаёт через прошлое лик настоящего времени, делает сравнения не в пользу современного исторического момента. Историческое сознание писателя фокусируется на историческом отрезке, с которого началась Русь как молодое и жизнеспособное государство. Для писателягосударственника это благословенный момент русской истории. Современность же представляется ему временем разложения, упадка и угасания русского этноса, которого ждёт судьба Византии. Таким ообразом роман «Святая Русь» – это не только дискурс о прошлом, но балашовская медитация о сегодняшней судьбе России, это напряжённое размышление о своём народе на историческом материале. Критик В. Бондаренко увидел актуализацию исторического материала уже в самом выборе темы романа: «Вот и пойми художника, о далёких ли временах он говорит или же о нынешних! И нам, стало быть, пора готовиться к полю Куликову, и нам, видимо, следует отринуть распадающееся целое и, уйдя в самоизоляцию, заняться строительством новой Московской Руси, от которой и пойдёт новое собирание земель российских» [42, с. 98].

Философский образ времени обнаруживается в сценах, где автор размышляет о вечных началах, на которых только и может во все времена держаться русский этнос. «Пока народ жив, ... он способен защитить свои алтари и своих избранных. Ну, а когда поиному, тогда и народ вскоре умирает, разметанный, словно пыль, по иным языкам и землям» [17, с. 504]. «И пока властители будут поклоняться духовному, а духовные пастыри наставлять и удерживать властителей от совершенного зла, пока эта связь не нарушится, дотоле будут крепнуть во всех переменах и бурях мирских земля и все сущее в ней. Дотоле будет стоять нерушимо Святая Русь» [17, с. 243]. Самым прочным фундаментом, на котором всегда держатся народы и государства, по мнению писателя, является духовность. Балашов считает, что именно это легло в основу возникающей в XIV веке московской государственности и в течение веков хранило и возвышало Русь. В авторских философских раз-

141

мышлениях о вечном и бренном в истории наиболее ясно обнаруживается его интерес к религиозному началу, к религиозному осмыслению истории, обнаруживается приоритет духовных ценностей.

Балашов даже предпринимает попытку взглянуть на человеческую жизнь и земное представление о времени с позиции религиозного абсолюта: «Это только в этом мире, в мире тварных, земных и смертных сущностей, время течёт в одну и ту же сторону, то замирая, как река над омутами, то резво прыгая по камням событий. А там, в горнем мире времени нет! И Христос, явившийся из лона девы Марии четырнадцать столетий тому назад, предвечно рождается от Бога Отца, и вечно молод, и вечно юн, и вечно распинается на кресте искупительной жертвой за люди своя, и вечно приносит страждущим свою кровь и плоть в каждой причастной чаше. И может явить себя разом и вдруг и в далекой пустыне Синая, и в бедной лачуге припутной, засыпанной снегом избе – надобно токмо верить и не ослабевать в вере своей» [17, с. 179].

Обнаруживается связь религиозно – исторического видения Балашова с позицией религиозного философа Л. Карсавина, считавшего, что «невозможно определить основоначала истории иначе, как через отношение их к основоначалам бытия и знания вообще, а следовательно – и без уяснения связи их с Бытием абсо-

лютным» [132, с. 15].

Балашов стремится разомкнуть прошлое в бесконечность, создать модель русского космоса.

Биографическое время исторических и вымышленных персонажей выглядит достаточно насыщенным и имеет специфические балашовские черты, определяется особенностями авторского исторического сознания.

Писатель и здесь отказывается от хронологического принципа. Крупным планом выделяются лишь отдельные эпизоды из жизни героев (спасение Тохтамыша, бессонница Тимура, смерть Ольгерда и т. д.), но тем не менее Балашов находит способы проследить основные события жизни предыдущей и сообщить факты из будущего не ведомого пока героям. («Ванята и Васька посидели в обнимку у костра, не ведая, что это – напоследок и что до новой встречи им предстоит прожить едва ли не всю жизнь»). О будущем героев знает лишь автор, т. к. смотрит из другого времени, и Сергий Радонежский, обладающий духовным зрением и даром пред-

142

видения (по лицам людей он прочитывает их судьбу в будущей Куликовской битве, угадывает в любознательном отроке Андрее великого художника – иконописца Рублева, предсказывает, кто родится у великой княгини Софьи, называет точно время своей кончины).

Биографическое время распределено в информационном поле текста неравномерно: оно то сгущается, то разряжается, то герой вовсе исчезает из поля зрения (Тимур, которому посвящено первых тринадцать глав «Степного пролога», сменяется Мамаем. Сцена, посвященная Боброку на Куликовом поле, сменяется изображением князя Дмитрия во время битвы, после высокодуховного патриарха Алексия изображен властолюбивый Мамай). В построении материала Балашов тяготеет к композиционному контрасту.

В романе большое количество действующих лиц при явном преобладании лиц исторических. Тем не менее наибольшее художественное пространство романа отведено вымышленному герою Ивану Федорову. Биографическое время вымышленного героя – это композиционный стержень, «несущая конструкция» романа. Биографическое время создаёт хронологию романа, а историческое время – его идеологию.

Таким образом авторская «религиозная жажда» определяет основные временные категории романа. Фактология вступает в противоречие с хронологией и обнаруживается авторская тенденциозность, связанная с сильным моментом дидактики. Балашовский дискурс о прошлом есть постижение исторической судьбы России. Категория художественного времени наглядно убеждает, что в Балашове органично сочетаются художник, учёныйисследователь и идеолог. Балашов сочетает обнаженные интеллектуальные размышления с изображением конкретно – чувственной достоверности. Историческое сознание писателя идеологично и определяется национальным пафосом, Балашов имеет свою концепцию истории, отличную от официальной, поэтому свободно организует исторический материал и имеет свою идею хронологии, связанную с деяниями духовных лиц, которым понятен истинный путь Руси (Алексей, Радонежский, лесные старцы). Писатель сосредотачивается на самом процессе религиозного осмысления жизни и истории, а вернее – на религиозно-идеологическом процессе.

143

История понимается Балашовым не как застывшее, статическое, замкнутое прошлое, а как непрекращаемое живое движение, развитие. Человеческая жизнь также интересна писателю в постоянном, неостановимом движении. Что же движет историческое время, какова направленность этого исторического временного движения? Какова балашовская концепция исторического движения? В каком отношении находится свобода воли индивида и истории? Критик В. Бондаренко пытается соединить понятие «личность» и «народ». «Кто выбирает варианты истории?» Кто определяет нужную минуту? Никто в целом – каждый в частности» [42, с. 190]. М. Жанузаков отмечает в балашовских законах исторического движения «роль субъективной воли и объективных условий». [101, с. 21]. В. Евсюков и С. Комиссаров считают первоосновой в балашовских романах православный дух [98, с. 155].

В самом тексте романа обращает внимание следующее авторское размышление: «И не вечен никто на земле, никто не вечен, кроме Господа, и, может быть, в этой бренности бытия, в смене поколений, передающих друг другу как дар и завет предков крохотные огоньки духовности, искры того огня, коим окружил себя Спаситель на горе Фаворской, быть может, в этом как раз и заключена главная тайна жизни, не позволяющая замереть и застыть, но требующая вечно от всякого верного неукоснения в земных и нравственных подвигах»[18, № 1, с. 6]

Только избранным дано постигнуть божественную сущность времени. Таков в романе С. Радонежский, который «знал, что всякое дело должно созреть и в мыслях, и в чувствах большинства, и только тогда возможно вмешиваться в ход событий» [18, ч. 5, № 1, с. 13].

То, что назовут «движением истории», Балашов объясняет так: «Потребны лишь вера, решимость и единомыслие призванных. Все иное является уже как бы само собой. Загораются множества, пробуждаются силы, готовые к одолению ратному, с гулом задвигаются миры. От совокупной воли немногих. От их сокровенного знания и сознания неизбежности, неизбывности подвига. И от соборной решимости подъявших на рамена своя» [18, № 1, с. 14].

Итак, в понимании Балашова, движение исторического времени предопределено свыше. Высшая божественная истина открывается избранным (С. Радонежский), через избранников божьих – соборно охватывает весь народ.

144

Географическое пространство романа обширно и не ограничивается только Русью и Ордой. Если Вс. Н. Иванов историческим пространством романа «Черные люди» избирает территорию от Западных границ России до Дальнего Востока, а В. Шукшин пространство романа «Я пришёл дать вам волю» очерчивает волжским походом Степана Разина, то Д. Балашов стремится создать модель мирового целого; это Великая Степь, место обитания азиатских народов со своими центрами древних культур и разными формами государственности, это Леса Литвы и русских княжеств, это Море, освоенное народами южных государств, наконец, это Горы Кавказа и Крыма. По названиям городов, рек, стран, народов можно составить подробную географическую карту европейскоазиатского континента XIV века. Но прежде всего привлекает взгляд писателя на Азию и близость его точки зрения Л. Гумилёву, писавшему; «Западную Европу ещё на студенческой скамье мы воспринимаем как нечто пёстрое и разнообразное, а Азию – как серую массу. На самом деле Европа западнее Вислы была единым суперэтносом, а её многоцветность – результат большого приближения, когда фиксируются даже мелкие различия. И наоборот, Азию рассматривают издали, и потому детали разных культур сливались, что создавало иллюзию единства» [80, с. 393]. Такую попытку рассмотреть Азию вблизи и предпринимает Балашов. Монголосфера, изображённая в романе, крайне неоднородна. Начинается роман со «Степного пролога», рисующего огромное степное пространство, состоящее из лоскутных империй: Золотая Орда, Белая и Синяя Орда, Джунгария, Хорезм, Согдиана, Соистан, Семиречье, Мавераннахр, упоминается Китай и Индия. Балашов перечисляет названия городов и государств, гор, рек, степей, причём названия не современные, а исторические, крайне редко делая пояснения (р. Сейхун – Сыр-Дарья, р. Джайхун – АмуДарья). Географическое пространство очеловечено, населено этносами с разными обычаями и традициями, привычками и стилем жизни. Жизнь разных этносов Балашов связывает с природными условиями.

Но всё-таки первенствует в романе пространство национально религиозное. Балашов изображает не только разные географические и административные образования, но континенты вер: Запад

– католический Литва на религиозном распутье, мусульманский Восток, на юге умирающая православная Византия и в центре ав-

145

торского внимания – православная Русь, последний оплот истинной веры.

Если в этнографических моделях присутствует принцип интеграции народов за счет множественных перемещений (путешествий, войн, плена и т. д.) и культурно-политических контактов, то религия работает на принцип дифференциации.

Русские осознают себя как единый народ до тех пор, пока осознают себя православными. Россия же изначально складывается как полиэтническое государство.

Центральное место в романе занимает Русь, имеющая совершенно иные географические контуры, чем Россия нового и новейшего времени.

Называются политические и культурные центры со своими политическими вождями: Нижний Новгород, Тверь, Рязань, Суздаль. Смоленск, Галич, Волынь, Кострома, Новгород. Но чаще названных центров фигурирует Москва. С этим городом связаны судьбы всех главных исторических и вымышленных героев: князя Дмитрия, Ивана Вельяминова и его рода, семьи вымышленного героя Ивана Фёдорова и т. д.

ВМоскву стремятся политические честолюбцы (Киприан), её мечтает разгромить Мама, громит и сжигает Тохмамыш, Витовт понимает, что подчинить Русь можно, подчинив Москву. Москва, политический центр создающегося русского государства, является композиционным стержнем романа. Балашов изображает Москву растущим живым городом; сцены, посвященные Москве, «озвучены» колокольным звоном, стуком топоров, щебетом птиц, подобно людям обживающим новое жилье. Балашов изображает самое сердце Москвы: Кремник, Замоскворечье, Воробьевы горы. Детализируя предмет изображения, автор уделяет много внимания не просто городу, но дому в городе, месту проживания семьи. Москва «одомашнена» писателем: это не возвышающаяся над своим народом столица, а дорогой сердцу каждого русского человека город, его же руками создаваемый.

Вромане есть ещё один композиционный центр, связанный с авторской идеей духовных приоритетов в государстве. Это монастырь, основанный Сергием Радонежским, куда обращаются все герои в трудное время, куда за благословением едет князь Дмитрий с высшим военным руководством и другими князьями перед Куликовской битвой и после неё. Здесь побывает и юный великий

146

князь Василий, сюда приедет влекомая не только любопытством княгиня Софья, сразу усмирившая крутой нрав. Это то место, которое ненавидимо Митяем, но хранимо от разрушения и поругания самим Богом. Именно здесь решается судьба России. «Четыре инока в свете полыхающего огня решают судьбы Святой Руси. И то дивно, что решают именно они в укромной, затерянной в лесу обители... Завтра весть о том, что решалось здесь, поползет от монастыря к монастырю, от обители к обители, по городам, весям и храмам, разносимая усердными странническими стопами... разрастется, умножится и станет соборным решением всей русской земли» [17, с. 183–184].

Идея монастырей как духовных центов народа актуализируется писателем в размышлении о роли монастырей в жизни православия в целом, включая и наше время [20, № 12, с. 26].

Такое понимание и изображение монастырей является новаторским в русской литературе XX века и отражает особенности балашовского религиозного сознания с его стремлением найти духовный исток и духовный фундамент для русского национального возрождения.

Географическое пространство Руси создается не только названиями городов и рек, но прежде всего пейзажем. Русь у Балашова – это леса. Московская Русь называется в романе Залесской. В лесу зреет национальная идея единения и спасения, в лесу живет С. Радонежский с единомышленниками, они и называются даже лесными старцами. Лес предстает в романе как основа русской жизни. В нем спасаются от набегов врага, лес дает пищу и целебные травы (которые исцеляют Машу). В лесу родился Иван Федоров, в лесу же рождается и его сын, тоже названный Иваном. У русских писателей истоки национальной жизни получают весьма разнообразные метафорические решения. Как уже отмечалось в I главе, у Иванова Россия ассоциируется с движением, которое символизирует водная стихия, прежде всего, великие русские реки. Лес же изображается негативно – как глушь, как источник опасности.

Герои Шукшина – это люди земли и степного простора, который лучше всего отражает шукшинское представление о воле. Для Балашова степь – чужая. Своя она для татар.

Балашов близок к леоновскому пониманию леса как истока русской жизни, как духовного источника, как защитника. Хотя

147

близость позиций Леонова и Балашова очевидна, важно увидеть именно балашовские акценты, связанные с особенностями авторского религиозного сознания. Следует отметить переакцентировку в соотношении: культура – цивилизация. У Балашова именно лес – историческая магистраль, определившая на века судьбу России. Это историческая магистраль прошла через лесной монастырь С.Радонежского. Вначале был монастырь, скит, где вызревала идея, а уже потом Москва как национальный центр. По Балашову, первична именно религиозная идея единения, рожденная в умах старцев в лесной глуши и ставшая позже «соборным решением русской земли». Как видим, Балашов не только идет от национального мироощущения, включившего лес в национальное сознание. Лес как духовный центр отражает сердцевину балашовской идеологии, что подтверждается самим образом жизни писателя, много лет прожившего в лесной глуши.

Русь для Балашова – это дороги, символизирующие как движение, так и необъятный простор. Русь – это небо, какого нет над другими землями. Эти особые «крупные и близкие звездные миры» над Русью ощущают даже иностранцы (Дакиан). Особенное небо над Русью подчеркивает авторское представление о русской земле, открытой Богу, устремленной ввысь, Богом благословенной. Таким образом, географическое пространство романа, необычайно широкое по размаху, предстаёт в климатических, природных, архитектурных, этнографических подробностях. Пространство дается в четкой и наглядной форме. Балашов создает характерную для избранной им исторической эпохи непосредственную географическую реальности образа. География и история тесно смыкаются. Вновь представляется уместной ссылка на Л. Гумилева, считавшего, что «в географии без истории, как и в истории без географии, встречаются "претыкания", способные перерасти в пропасть» [81, с. 392].

Балашов следует по пути, указанному русским историкомэтнографом. Именно такой подход позволил Балашову создать компактную целостность реального исторического мира, вызвать у читателя ощущение полноты мировой истории.

Писатель жизнь этносов тесно связывает с природными условиями, которые формируют неповторимый стереотип поведения и своеобразный ритм развития.

148

Особое место в романе занимает религиозное пространство, континенты вер.

Повторим уже ранее отмеченное в качестве вывода: если в этнографических моделях присутствует принцип интеграции народов за счет множественных перемещений и контактов, то религия работает на принцип дифференциации. Русские осознают себя как православные. Россия же изначально складывалась как субэтническое пространство с великим предназначением – хранить православие и «быть хранительницею судеб народов, окрест сущих».

В предыдущих главах рассматривались особенности моделирования исторического социума в романе Вс. Н. Иванова «Черные люди» и в романе В. Шукшина «Я пришел дать вам волю».

Дм. Балашова также интересует не только этнос, но и человеческое общество в ракурсе социальном: обширная сфера социальных отношений (политика, экономика, дипломатия, теократия, идеология). Общеизвестны такие категории исторического материализма как базис и надстройка. Базисом является совокупность производственных отношений, надстройка включает в себя идеологию и психологию различных социальных групп или общества в целом, а также соответствующие организации и учреждения – государство, политические партии, общественные организации и т. д. Базис определяет надстройку – утверждает исторический материализм. Балашов традиционную систему переворачивает. У него первичными становятся общественное сознание и общественная психология. Именно они служат основанием экономики. В статье писателя, посвященной современной политической ситуации, находим следующее утверждение: «Следует помнить, что первичен Дух и вторична материя. Первично духовное начало в человечестве, ибо оно определяет и направляет энергию материальной человеческой деятельности. И 70 лет атеистического бытия нашего государства отнюдь не опровергли, а, наоборот, блестяще подтвердили эти истины, ибо мы в угоду идейному (то есть так или иначе духовному!) замыслу пустили под откос экономику, культуру, едва не саму жизнь великой страны. Неужели люди, руководствующиеся экономикой, могли бы столь же бестрепетно рушить экономику той же деревни, пускать в распыл промышленное производство, губить десятки тысяч тружеников страны, ежели бы за всем этим не стояло первенство духовных – пусть дьявольских,

149

пусть античеловеческих, но – духовных, а отнюдь не экономических категорий» [13, с. 124].

В понимании Балашова, общественное сознание направляется Духом, имеет высшее, религиозное начало, что сам ход человеческой истории делает иррациональным. Божественный промысел проявляет себя в сознании народа, народное находит выход в деятельности пассионариев.

Писатель создаёт в романе многоцветную картину жизни разных сословий, воссоздающую процесс формирования русского народа. «Народное» Балашов понимает как «национальное», отказываясь от классового принципа. Сословная же разница выглядит лишь формой разнообразия целого. Социальное целое приобретает

вромане Балашова следующую ценностную иерархию:

1)бояре;

2)духовенство;

3)князья;

4)кмети и холопы, т. е. простой народ.

Впервые в российской исторической литературе XX века столь подробно и с явной положительной оценкой изображено служилое сословие Руси – боярство.

Внутригрупповая структура:

Прежде всего, это знать, состоящая из старых московских бояр и бояр-«находников», избравших Москву своей новой родиной. В предыдущих романах цикла Балашов изображал явное противостояние между ними. В «Святой Руси» видим, что это противостояние, не исчезая, смягчается в свете общих задач государственности и общего противника в лице татар и Запада. Смотром объединённых боярских сил стало собрание Думы, обсуждавшей назревшее в народе желание дать бой Мамаю. Дума предстаёт в романе как интеллектуальное осознание народной воли и как сила, способная дать волевой импульс. В изображении думских бояр (Акинфичей, Вельяминовых, Волуевых, Кобылиных и др.) Балашов тщателен и подробен, часто подчеркивается их богатство, родовитость, авторитетность, «порода», боярская спесь. Явно любуясь своими героями, Балашов изображает боярство как хребет русской нации, как элиту, показывает важность родословного древа. Названные писателем имена составили гордость и славу Руси не только XIV века, но и времён последующих. Слава рода заслуживалась добрыми делами и воинскими подвигами. «Люди, которые

150