Эволюция художественной концепции истории в современном историческом романе. Монография

до которой не дошёл ни один апостол, как -то оказалась Третьим Римом, Московский царь остался единственным христианским царём во всей вселенной» [138, с. 366].

С. Платонов считал, что «греки воспитали на Руси чувство религиозной исключительности, а ход истории эту исключительность превратил в особую форму государственности – Московскую Русь» [200, с. 567]. И. Солоневич убеждён, что «национальные основы русского государственного бытия нашли своё наиболее яркое выражение в Московском Царстве» [223, с. 634].

По мнению Балашова, московские князья, ведомые духовными отцами Алексием и Сергием Радонежским, создали Московскую Русь, имеющую совершенно особое предназначение. К толкованию не просто особости, но святости Руси автор обращается в романе многократно и от своего имени, и заставляя размышлять и высказываться на эту тему самых авторитетных героев. Это делается без подтекстов и вторых планов, когда каждое слово однозначно и самодостаточно.

Сергий Радонежский предчувствует и пророчествует: «Приходит время, когда православие некому станет хранить, кроме Руси. Это наш крест и наша земная стезя. Нас всех, всех русичей. Когда изменим тому – пропадём» [19, № 2, с. 39]. Монах Конон, достойный ученик Сергия Радонежского, убеждён: «Не безгрешны мы, никоторый из нас не свят, но сама Русь свята! А пото, что держим Христово учение без отмены, безо всяких там латинских скверн, что такие есть среди нас, как игумен Сергий, как покойный владыка Алексий, что в избе, куда ты зайдёшь напиться, тебе нальют молока вместо воды, что страннику николи не откажут в ночлеге, что среди нас всякий людин иного племени принят как равный, как гость – будь то мордвин, мерянин, чудин ли, веж, вогул, фрязин – кто хошь!.. Вера наша – вера не скорби, а радости! Наш Бог прежде всего благ! Прибежище и пристань! Ибо добром и любовью, а не страхом ставилась наша земля. Помни слово моё! Погибнет Орден – и Русь возглавит совокупное множество народа, отсели и до Каракорума, ну хоть до Сибири самой» [20, № 9, с. 8]. Сам автор называет Русь «не золотой, как в прежние времена, а святой и битой, и раздираемой усобицами, но живой и упорно готовой к жертвенности, к тому, чтобы «душу свою отдати за други своя» [20, № 9, с. 53]. Ключевое понятие, определяющее суть со-

131

здаваемой государственности, Балашов выносит в название итогового романа цикла – «Святая Русь». Русь, укрепившаяся православием, – это, по мнению писателя, единственно спасительный путь. Откровенно дидактический характер носит противопоставление путей Руси и Литвы. Именно поэтому Кревскую унию, по которой Литва переходила в католицизм, Балашов считает событием в историческом масштабе глобальным и для Литвы трагическим, губительным.

А плохо изученная в истории битва на реке Ворксле объединённых сил Тохтамыша и Витовта с Тимур-Кутлугом и Идигу оценивается как событие эпохальное, так как разбитый Витовт вынужден был отказаться от своих претензий не только на мировое господство, но и на православную веру,

С середины 1980-х годов началось так называемое религиозное возрождение, нашедшее отражение в художественной литературе: «Здесь ещё нет произведений, которые были бы основаны на фундаменте лично выстраданной религиозной идеи, как это было в творчестве Гоголя, Достоевского, Розанова, Мережковского. В основном современные писатели религиозного направления описывают религиозную (церковную, монастырскую) жизнь в её бытовом или психологическом ракурсе, в художественной форме толкуют применительно к современному бытию религиозные категории» [189, с. 45]. Проза эта обширна: повесть В. Алфеевой «Джвари», рассказ О. Николаевой «Кукс из рода серафимов», её же повесть «Инвалид детства», рассказ Л. Бородина «Посещение», его же историческая повесть «Царица смуты», повести «Паломники» и «Лох» А. Варламова, «Сними проклятие, господи!» В.Лихоносова, «Отверзи ми двери» Ф. Светлова, исторический роман «Раскол» В. Личутина.

Но впервые в художественной литературе постсоветского периода мы встречаем столь пристальное внимание исторического писателя к религии как основе национального характера и самой российской государственности.

Балашов многократно демонстрирует свою весьма обширную религиозную осведомлённость, знание православной обрядовости, содержания не только Библии, но трудов святых отцов, часто со знанием дела критикует католичество, показывая его обрядовые, догматические, духовные отличия от православия. Высказывания

132

писателя часто грешат излишней категоричностью. Можно сказать, что Балашов берёт на себя функцию православного просветителя и проповедника, популярно разъясняющего неверующему читателю основы православия как самой лучшей и спасительной для русских религии. Автор берёт на себя функцию, какую в романе выполняет проповедник Стефан Храп, переводивший святые книги и проповедующий православие для диких народов подобно первым апостолам, делая «зримой и живой молодость христианского мира»[18, № 2, с. 9].

Обширное знание Библии Балашов совмещает с религиозным «творчеством», попыткой соединить христианство с язычеством.

Балашова, профессионального знатока русского фольклора с его языческой религиозной основой, захватывает народнопоэтическое начало, которое перебивает христианский ряд, порой затмевает его. Описывая свадьбу Ивана Федорова и Маши, писатель тщательно изображает обряд сватовства, приданое, пение невесты с подругами, свадебное застолье, но не описывает самый главный момент православной свадьбы – венчание. Подробно изображая убранство горниц и костюмы героев, Балашов лишь вскользь, одним штрихом отмечает наличие икон или молельной комнаты, или православного креста на шее. В момент опасности, пряча имущество, герои первым делом снимают иконы, но автор не описывает их изображение, а лишь обозначает, зато со всеми деталями изображает иные предметы вещного мира. Получается, что материальный мир теснит мир сугубо духовный, религиозный.

Герои романа отдают дань языческим праздникам. Трижды в романе описаны святочные гулянья: «Древний обычай от тысячелетий прошедших и утонувших в безбрежности времени властно врывался в жизнь и от Рождества до Крещения царил в городах и сёлах великой страны» [20, № 9, с. 36]. Балашов объясняет смысл святок: «В святочном веселье оживали древние заклятья на плодородие и грядущее воскрешение уснувшей в снегах земли. В потешной борьбе с силами зла и смерти привычный мир вывертывался наоборот, потому и рядились бабы мужиками, а мужики бабами, потому и ходили по городу черти, домовые и лесовики, потому и летели в возки церковного клира катышки конского навоза (навоз к богатству!)» [20, № 9, с. 35].

133

У Балашова языческие праздники отмечает не только простой люд, не только молодежь, а весь русский народ, включая великого князя и его жену. Князь Василий «надел вывороченный» тулуп, харю с козлиными рогами – и был таков» [20, № 9, с. 36].

В сердце русских людей живут не только языческое веселье, желание «кудесить», но языческое выражение великого горя, утраты. Великая княгиня Евдокия, которую Балашов настойчиво изображает как простую русскую бабу, над телом умершего Дмитрия Донского причитает «по-древнему, находя такие же древние, рвущие душу слова» [20, № 10, с. 14].

Интерес у Балашова к язычеству не просто фольклорно – поэтический, но осознанный, принципиальный, идеологический. Самой показательной является сцена встречи Сергия Радонежского и ведьмы, являющаяся знаковой – встреча двух начал: языческого и христианского. Именно поэтому, появившись лишь однажды, ведьма изображена как равновеликая Сергию сила. Она наделена (как и великий святой) и даром ясновидения, и исцеления, имя же Господа использует в заговорных словах. Ведьма самому великому старцу даёт рецепт исцеления ног: «Хошь с приговором, хошь без приговору, раз уже стезя твоя такая». Эта сцена даёт писателю возможность высказать своё видение старой веры славян и христианства: «Призывая всех и вся к миру и единению, не должно ли и на древние, из веков, поверья взглянуть более добрым оком? Единство в многообразии! Вот символ православия в противность грубой католической нетерпимости» [18, № 2, с. 27].

Писатель заставляет игумена Сергия представить, «как мохнатые пугливые лесовики толпятся у церковного порога, заглядывают внутрь, прижимают уши и жмурятся на возглас дьякона: «Изыди, оглашенные!», – и, умилившись, ввести их в русский православный мир словами молитвы: «Всяка тварь да хвалит Господа».

Языческие обряды и образы для Балашова – это признаки истинной русскости. Они изображены в явно идиллических тонах.

Русские у Балашова – истинные христиане, имеющие крепкие народные (языческие традиции).

Своеобразие писательского способа мышления определило художественный стиль романа. Сама тональность романа нетороплива, даже медленна. Балашов не просто размышляет об историче-

134

ском прошлом и художественно исследует его, не просто использует материалы древних летописей, но использует сам летописный стиль, слог. В стиле романа использованы элементы стиля житий, похвальных слов, молитвы. С другой стороны, писатель активно включает в стиль романа фольклорно-поэтические элементы.

Авторское историческое и художественно сознание находит своё выражение в языке романа. Объясняя свои языковые пристрастия, Балашов писал: «У меня была такая установка; каждый исторический романист пытается передать язык нужной эпохи, но язык в художественном творчестве – условная категория, потому что воспроизведение подлинного языка, даже если оно возможно, сразу сделает книгу нечитаемой. Но я стараюсь некоторую стилизацию, архаичность языка сохранять и в авторской речи тоже, что затрудняет чтение моих книг. С другой стороны, у меня есть читатели, которым очень нравится именно такой стиль. Единственного, отрицательного тем более, мнения нет. Откладывают, снова берутся и дочитывают. Таков мой стиль, менять его не собираюсь» [13,

с. 17].

Такие языковые пристрастия нашли своё прямое отражение в романе «Святая Русь».

Языковое мышление писателя отличается наличием двух планов: плана современного языка и плана языка изображаемой исторической эпохи. Причём Балашов активно использует старославянские лексические образования, диалекты не только в речи героев исторической эпохи, но и в своей собственной авторской речи. Вл. Юдин считает, что Балашов переусложняет язык своих повествований архаическими элементами, забывая, что автор обязан выступать как своеобразный посредник между читателем и теми характерами и событиями, о которых говорится в произведении»

[257, с. 240].

Создавая народно-разговорный язык XIV века, Балашов обращается прежде всего к лексической архаике.

Лексическая архаика весьма разнообразна:

1. Это военная и политическая терминология: тысяцкий, бальи (наместник в венецианской колонии), тюфяк (пушка особого вида), кметь, городищенский наместник, князь, купеческая старшина, ратники, воевода, челядь, сеча, шелом и др.

135

2.Названия одежды, построек, предметов обихода: кика, колты (крупные украшения), коротель (короткая женская шубейка на лямках), саккос (верхняя одежда священнослужителей), скарлат (красный бархат), ферязь (род кафтана), зипун, бухарская зендянь (вид ткани), самаркандская юфь (вид кожи), охаоень (вид мужской одежды), убрус (нарядный платок), хоромина, справа и т. д.

3.Устаревшие, прошлые названия стран, народов: русичи, урусуты, англяне, моголы, ясы (осетины), касош (черкесы), франки, фряги, садийцы, чагатаи, курты, Синяя, Белая, Золотая Орда, Джайхун (Аму-Дарья), Хорезм, Хорасан, Маверанхр и др.

Как видим, Балашов широко использует историзмы и варваризмы.

В романе много диалектизмов, характеризующих речь персонажей, причём высокого происхождения (князей, бояр): скудота, такожде. мя, жадают, доднесь, колготят, стойно, рыванина, баять

идр., а также авторских новообразований, ориентированных на диалекты: снедоволышчал, сбруснявел, залилило, не сумуй, поклонив иконе, оглянул скользом.

Наряду с народно-разговорным стилем Балашов неоднократно прибегает к стилю высокому, церковнославянскому и особым, высоким оборотам речи: окрест сущее, вси, ветх деньми; догадав, рек; не дано ведати; не мог зрети; обличив, изжени и др.

Расписная вязь слов используется, чтобы передать строй мышления людей высокодуховных: Алексия, Леонтия, Сергия Радонежского.

Историческому мышлению писателя близка народнопоэтическая стихия, что определило ещё одну особенность стиля романа. «Развивая традиционное для фольклора сравнение жатвы хлеба с кровавой страдой, а смертное падение ратных с падением снопов или срезанным колосом, – Балашов параллелизм продолжает, – и мужественный ратный пот или война не был ли родственен тому поту, что проливает земледелец на пашне?» [17, с. 319].

Природа у Балашова сопутствует прежде всего батальным сценам: заканчивается сражение с Бегичем – низится солнце; осторожности русского войска перед Куликовской битвой сопутствует сильный туман; некошенная трава перед боем что войско, ещё не потерявшее ратников; скошенные снопы – груды трупов; неясному утру соответствуют неясные мысли Ивана Федорова; волшебной

136

ночи – волшебная беседа спутников Сергия; застыли туманы – все уснули; напряжённому состоянию воинов пред боем соответствует напряжение всей природы; «долгий тоскливый волчий вой», испуганное и злое карканье ночных воронов, немолчные разговоры галок, плеск и гомон обеспокоенных уток и лебедей. Приведённые примеры позволяют сделать вывод, что Балашов широко применяет прием параллелизма образов из жизни природы и человека, традиционно используемой народной поэзией.

Неоднократно использует Балашов и прием олицетворения, свойственный как художественной литературе, так и фольклору: прежде всего это образ плачущей перед Куликовской битвой земли («Земля плачет надвое, но в стороне татарского стана сильней»); «ползущие туманы», «настороженная тьма», «дрожащий дым», «снег укутал землю искристой серебряной парчой». Народ- но-поэтическая стихия романа усиливается использованием в тексте дважды фольклорных песен: разбойничья песня, посвящённая тяжкой судьбе пленников [17, с. 107], и свадебный обрядовый плач [17, с. 109]. Примечательно, что автор передаёт не только само содержание, но и традиционную манеру исполнения (высоким голосом, с подголашиванием подруг).

Стремясь передать сознание исторических героев прошлого, Балашов привлекает пласт языческой лексики, связанной с живущими в народе языческими представлениями: февраль назван сеченем и бокогреем, упомянуто народное гуляние на Масляную, дважды названо имя древнего бога Стрибога.

Балашов заставляет своих героев, оказавшихся в лесу, ощущать, «что само время ушло вспять, в седые языческие века, и сейчас с туманами, ползущими с дальних болот, является вдруг лесная погибельная нечисть» [17, с. 502], что в лесу «ещё живут, блазнят лешие и водяники древних языческих поверий» [17,

с. 503].

Все приведённые нами элементы стиля служат для создания эффекта исторического присутствия, особо выразительной интонации. Балашов стремится актуализировать историю, открывая в архаизмах живое и для современного человека начало, начало исконной русскости. Именно поэтому писатель не только создаёт колорит времени и места с помощью лексических и стилистических приёмов, но активно пользуется ими в авторской речи. Такая

137

манера носит не просто художественный, но идейнохудожественный характер. Сам писатель это подчеркнул следующими словами: «Должна быть литература разных планов – для чтения – отдыха, для чтения – поучения и для чтения развлечения»[16, с. 17]. Себя Балашов относит к поучающим писателям. И стилизация, и архаика речи, и использование диалектизмов, и ко- стюмно-интерьерная зрелищность служат решению художественной задачи, определённой национальной идеологией. Мировоззрение писателя ориентировано на древнерусскую литературу и национальный фольклор, пронизано идеей единения русских земель и идеей избранности русских и России как последнего оплота православия.

Структура авторского сознания включает следующие элементы:

1.Уровень исторический. Писателя интересует становление российской государственности и формирование русского этноса. Выбрав темой романа события конца XIV века, писатель стремится не просто воспроизвести прошлое, но предлагает историческую медитацию;

2.Уровень национально – патриотический, выраженный через оппозицию «своё – чужое». Балашов стремится найти черты, выделяющие русских среди других народов, и доказать, что на русских возложена особая миссия;

3.Уровень религиозный. Он тесно связан с предыдущим, так как религиозное сознание писателя крайне идеологизировано и политизировано. Сознание Балашова отличает стремление к религиозности, религиозная «жажда». Религиозная направленность романа представлена по двум линиям дидактико-просветительская, знакомящая с церковной обрядовостью, демонстрирующая мысль

онеобходимости веры; этико-философская, толкующая положения и смысл Библии. Авторское религиозное сознание отличает попытка примирить христианство и язычество как два глубинных начала, сформировавших русский этнос.

Балашовская концепция истории определяет особенности хронотопа и социальной структуры исторического общества в романе «Святая Русь». Исторические события, изложенные в романе, охватывают 24 года (1375–1399).

Д. Балашов использует разнообразные приёмы организации исторического материала. Писатель соблюдает строгую фактогра-

138

фичность, тщательно датирует события, указывая не только год, но и месяц и день: 25–30 мая 1373 года – сражение Андроника

иМурада, 12 февраля 1378 года – смерть владыки Алексия, Пасха в 1379 году была 10 апреля и т. д. Если в научной отечественной

изарубежной науке существует разночтение датировок, Балашов проводит своё расследование с целью установить истину (захват в Литве власти Кейстутом и последующее его убийство Ягайлой, приезд Киприана в Царьград и т. д.). Наряду с цифровой датировкой Балашов использует христианский календарь: «была первая неделя Великого Поста», «миновало прощеное Воскресенье», «в самый праздник Вознесения Господня», «в ночь на Успение» и т. д.

Изложение событий в их временной последовательности неоднократно нарушается ретроспекциями и забеганием вперед, включая выходы в советский и постсоветский периоды.

Балашов отступает от хронологического ряда назад на несколько лет (глава II, часть II), на несколько десятилетий (глава II, часть III) и т. д., чтобы обнаружить ключевые моменты, от которых «покатился, разматываясь, клубок событий и дел». Так, подводя смертью владыки Алексия (1377) черту под эпохой начального периода создания московской государственности, автор переносит события назад на два года в Византию, рисуя картину разрушения и гибели некогда великой империи. От этого события Балашов вновь отсчитывает полгода назад, но возвращает читателя на Русь, повествуя о возможных преемниках владыки Алексия. Не спешит писатель перейти и к описанию Куликовской битвы (1380) (глава I, часть III). Выясняя не военно – историческое, а идеологическое значение этой битвы, он переносит события в Литву, в самое начало XIV века, чтобы показать, почему же не получилось великой Литвы, хотя у неё был огромный исторический шанс. В V части писатель обращается к более древним временам, прослеживает судьбу смоленского княжеского рода, фактами доказывая, что объединение Руси под началом Москвы было делом долгим и крайне трудным. В VI части « Кревская уния» Балашов обращается к истории Польши, вскрывая причины, приведшие к союзу Польши и Литвы. Как видим, Балашов всякий раз прибегает к приёму ретроспекции, нарушая хронологический принцип изложения материала, чтобы выявить истоки, духовный смысл исторического события. Считая, что историческое время неравномерно, что оно имеет свои «омуты» и «быстрины», писатель замедляет

139

ход повествования на «омутах», всматриваясь в их глубины. Придавая исключительное значение деятельности владыки Алексия, Балашов отходит от традиционных как дореволюционных, так и советских представлений, когда эпохи определялись именами князей, царей, революционных вождей. Автор романа берёт на себя задачу скорректировать саму хронологию, связывая эпоху становления московской государственности с именем высшего духовного лица и подчеркивая тем самым, что церковь в XIV веке оказывала определяющее влияние на политику.

Ретроспекция используется и для контрастного сопоставления набирающей силу молодой Руси и государств умирающих, распадающихся, утративших свою былую мощь. Тем самым Балашов проводит мысль о дискретном развитии истории, развивая идею Льва Гумилева о наличии дискретности во всех крупных культурах.

Ретроспективный прием позволяет Балашову проследить вариативные части истории (что было бы, если бы...): а если бы церковным лидером стал Митяй (планы князя Дмитрия), а если бы Сергий Радонежский (желание владыки Алексия). История же пошла своим путём, «Русь обрела судьбу земли святой и грешной», стала на путь «борения с дьяволом, что есть жизнь и спасение наше». Писатель убеждён, что судьба страны не зависит от воли и желания отдельных личностей, но имеет высший трансцендентный смысл. В поворотных моментах истории Балашов ищет Божий промысел.

Кроме ретроспекций, автор использует приём актуализации исторического времени, забегая вперёд то на несколько лет или десятилетий, а то и на несколько столетий, соотнося события XIV века с сегодняшним временем. Таковыми являются авторские сообщения о дальнейшей судьбе жены литовского рыцаря Кейстута Бируты и её рода. Рассказ об Олеге Рязанском Балашов прерывает сообщениями о новых исторических материалах, переносит читателя в исторический музей. Сожаление инока Федора о сожжении татарами церковных книг прерывается авторским предостережением современникам, не ощущающим «невосполнимости книжных утрат». Бездарного и властолюбивого Мамая писатель сравнивает с отдалённым потомком XX века (Лениным), устроившим вновь на Руси разорение и опустошение. Лирическое отступление о собственном детском впечатлении от звёздного неба введёт в

двенадцатую главу четвёртой части о грозном предзнаменовании

140