Многополярный образ мира в публицистических и литературных произведениях Хуго Лёчера. Монография

интегрирование, а на изоляционизм. Если же общество, определяя, что такое культура, не исключает возможности восприятия незнакомого компонента, то и человек, воспитанный на таком представлении, будет готов к межкультурным контактам, и будет воспринимать их не как опасность, а как благоприятную возможность [123, с. 1019]. Поэтому поведение человека в вопросе межкультурных коммуникаций напрямую связано и является следствием трактовки феномена культуры в обществе, в котором формируется сознание этого человека.

Понятие мультикультурности пересекается с понятием интеркультурности, рассматривается многими западными исследователями как синоним последнего, который закрепился в языке прочнее. Однако интеркультурность применяется больше для обозначения позиции, образа мыслей, мировосприятия, часто используется прилагательное «интеркультурный». «Мультикультурность» применяется для обозначения существования друг с другом в рамках одного общества и одного географического пространства нескольких культур. Понятие мультикультурного общества – своеобразный диагноз, который ставят множественности и непохожести культур в рамках единого географического пространства. Это реалия общества, где различные культурные группы «обречены» на существование друг с другом, не на короткий срок, а в долгосрочной перспективе [106, с. 165].

Характеризуя общество как мультикультурное, исследователи либо подчёркивают, что представители различных культур в его рамках продуктивно сосуществуют друг с другом, отсутствуют межнациональная рознь и конфликты на национальной почве, и культуры начинают не только «терпеть» наличие другой подле себя, но и интегрировать друг в друга, либо применяют это понятие для того, чтобы обозначить сам факт наличия в рамках одного общества представителей различных культур. С точки зрения последних, общество может быть мультикультурным, однако при этом его представители могут не проявлять признаки интеркультурности мышления, т.е. стремления познания других культур.

В этой связи подходящим примером подобного существования друг около друга, но не друг с другом является противопоставление двух немецких слов «Akzeptanz» и «Toleranz», где «Akzeptanz» -

признание и понимание, готовность принять, а «Toleranz», скорее, выражает лишь снисходительное разрешение на существование, где

141

мы, хоть и не понимаем другие культуры, но позволяем им, так уж и быть, соседствовать с нами. Х. Лёчер упоминал «толерантность» четырёх швейцарских культур по отношению друг к другу, граничащую с равнодушием, характеризующуюся отсутствием продуктивных контактов, связей в сборнике ироничных эссе о Швейцарии [9].

Основой для создания транскультурного общества является именно такая позиция, как «Akzeptanz», т.е. позиция «Добро пожаловать», вместо «Так уж и быть, можете здесь пожить». Представители транскультурного общества видят свою идентичность во множестве вариаций, возможных благодаря контакту с другими культурами; границы между культурами расплываются, культуры обретают новые характеристики, перетекают друг в друга, образуют новую, транскультурную субстанцию, где национальные культуры не ищут сохранения себя, а вливаются в другие в той же мере, как и впитывают их. Речь идёт уже о культуре, где нет деления на «строго чужое» и «исключительно своё». Многие современные исследователи считают, что именно в способности к транскультурным контактам и заключается нахождение собственной идентичности для индивидуума, так как современная действительность, так или иначе, будет ставить перед нами эту задачу.

Транскульурное мышление стремится не к огораживанию, а к интеграции. Это не значит, в свою очередь, что мы придём, в конечном итоге, к унифицированному миру. Всё зависит от наших установок при интеркультурных контактах. Если мы отдаём предпочтение моменту сходства и подобия в культурах, и воспринимаем другую культуру только тогда, когда нам она кажется схожей, или понятной, то мы приходим к универсальности, исключающей различия. Если мы, напротив, абсолютизируем особенное, выдвигая на первый план региональный опыт, мы исключаем возможность унифицированного мира.

Мульти- и транскультурность признают многообразие и неповторимость мира, рассматривают межкультурные коммуникации как многоголосый полифонический процесс с гармонией различных голосов, со стремлением понять другие мнения и опыты. Это не значит, что эти голоса превратятся в эхо друг друга; каждый из них приобретёт новые очертания, и картина мира, в которой они себя видят, изменится. Различия непременно останутся, однако возрастёт

142

наша способность принимать и уважать их. Существуют мнения, что мультикультурность имеет итогом приспособление, что на самом деле не так. Приспособление было бы лишь другой формой непонимания, тогда как понятия мульти – и транскультурности базируются на желании понять другое, а конформизм – на невозможности понимания, но на желании избежать возможных конфликтов. Приспособление – вынужденная позиция, в то время как концепция мульти – и транскультурности подразумевает добрую волю и приветствует контакты с другими культурами, не воспринимая их как тяжкий труд.

Таким образом, мы приходим к выводу о необходимости формирования интеркультурного сознания, мышления, которое базируется, в качестве необходимой предпосылки, на понимании слова «культура», которое, на сегодняшний день, перешагивает национальные и географические границы. Если мы будем вынуждены признать, что живём в мире различий, то будем действовать иначе, чем, если бы мы полагали, что развиваемся в рамках гомогенного культурного пространства. Если мы рассматриваем интеркультурное мировосприятие как следствие увлечённости представителя одной культуры проявлениями другой, когда он, исходя из своих интересов, сам погружается в познание иной культуры, накладывающейся на его собственные представления, и из этого образуется новая субстанция, мы можем судить о готовности к интеркультурному мышлению, его наличию, благодаря пониманию человеком феномена «культура».

Однако существуют ситуации, когда человек вынужден соприкасаться с другими культурами, не будучи к этому готовым, когда речь идёт не о добровольном, а о неизбежном контакте с представителями других культур. Особенно важной становится постановка вопроса о насущной необходимости формирования интеркультурного сознания в связи с тем, что в каждой, более или менее экономически стабильной стране, наблюдается увеличение числа приезжих людей из менее благополучных стран, желающих там работать и жить. Соответственно, всем составляющим этого мультикультурного общества нужно находить взаимосвязи друг с другом, чтобы не редуцировать свои отношения до пресловутой «толерантности», где представители различных культурных групп, хоть и терпят друг друга, не проявляют особенного желания к межкультурному контакту, что не может гарантировать даже

143

бесконфликтного существования, не говоря уже об интеркультурном взаимодействии.

Поэтому тема интеркультурных связей, мульти- и транскультурных отношений становится актуальной в последние десятилетия XX века, в том числе и среди немецкоязычных исследователей, в первую очередь, в Германии, которая с 60-х гг. пережила несколько волн миграционных потоков. На сегодняшний день темой многих литературных работ немецкоязычных авторов является соприкосновение с другими культурами, проживание и продумывание вопросов взаимодействия культур в рамках своего государства и вне его. Особенное внимание в рассказах, эссе, романах, репортажах уделяется «Третьему миру», по отношению к которому, всё же, у большинства авторов не происходит «смены цивилизационной перспективы» [161, с. 126]. Во многом происходит «отсчёт» от своей страны, когда её присутствие постоянно ощущается на заднем плане, поскольку авторы раскрывают при этом региональные и национальные проблемы, и культурно-диалогической середины достичь не удаётся. То, что национальный аспект и насущные вопросы родины проявляются в тексте, вполне легитимно и даже необходимо для автора, он неизбежно раскрывает и реализует собственные региональные обстоятельства.

Поэтому, не обесценивая и не отрицая собственные культурные реалии, следует стараться отходить от этноцентристских тенденций и сакрализации своей культурной традиции к осознанию интеркультурного аспекта. Интеркультурный подход исключает привилегию для какой-либо системы понятий, поэтому он позволяет обращаться к другим культурам не с точки зрения ценностей своей, а с желанием понять ценности, стремления, опыты другой, признавая многоголосие культур мира. Современная глобальная действительность настоятельно требует от нас также и продуктивного контакта с другими странами и культурами, в том числе, чтобы с большей эффективностью ориентироваться в своём культурном пространстве, которое не может не меняться при взаимодействии с другими культурами, что, в сущности, неизбежно.

Х. Лёчер подчёркивает значение путешествий для своего мировосприятия и их роль в своём творчестве. Существует, тем не менее, немало авторов, которые также много путешествуют, однако остаются при этом достаточно консервативными в восприятии других

144

культур, поскольку сохраняется желание характеризовать чужую культуру с точки зрения своей, следовательно, проводя при этом границы между культурами. Н. Петякшева, исследующая вопросы интеркультурной философии, пишет, что сейчас новой тенденцией можно считать переход от идеи «синтеза» к идее «понимания другого» [71, с. 16 - 18]. Исследователь А. Бхатти идёт дальше в своих размышлениях: он считает, что современная транскультурная действительность требует скорее, «не герменевтики понимания, а оперативного искусства освоения» иной культуры [100, с. 60].

Познание иных культур – сложная и трудоёмкая работа, считает Х. Лёчер, где нужно забывать о своих предрассудках (как говорил Неуязвимый Х. Лёчера, абстрагироваться от своей персоны, на некоторое время превращаясь в незаполненный лист с чистым центром), и требовать от себя не только осознания существования других культурных ценностей и их понимания, но, по возможности, и их признания наравне со своей культурой. Это позволит отказаться от сакрализации и абсолютизации любой культуры, включая и собственную. Это не означает опасность потери собственной идентичности, как рассматривают процессы глобализации её противники, и результатом этого процесса мы не будем иметь абсолютно одинаковый, стандартизированный мир, как того опасался Дж. Ритцер, говоря о «макдонализации» современной действительности.

Чрезмерно огораживая себя от влияния иных культур, мы лишаем себя возможности познать чужое и по-другому взглянуть на своё, мы лишаем себя, добровольно, транснациональных контактов, обмена и диалога, посредством которого рождается новая субстанция. Она не приводит к потере национального самосознания, а ведёт к его углублению, обогащению, непременно к изменению, однако не со знаком минус. Р. Зюсмит считает, что подобное понимание и осознание проблемы должно воспитываться, нужно прививать молодым гражданам с детства, что идентичность бывает не одна (та, которая принадлежит тебе), а их множество. Родиной, к примеру, может считаться та страна, откуда человек родом, и то место, где он нашёл родину, чувствует себя как дома [121]. Схожую мысль мы можем наблюдать у Х. Лёчера, где его Неуязвимый ищет новую родину, но не потому, что на своей родной земле ему было плохо, а по той причине, что хочет найти родное в чужом.

145

В этой связи Х. Лёчер приводит следующее сравнение в эссе «Многоязычные культуры»: Кадамосто, генуэзец, первым из миссии португальцев приехавший в Бразилию, вспоминал, какова была реакция негров, которые впервые увидели белого человека. Они одинаково удивлялись и его одежде, и его белой коже. Они касались его рук и потирали их, чтобы убедиться, настоящий ли белый цвет, или это краска. Этому высказыванию Х. Лёчер противопоставляет историю Джорджа Джексона, афроамериканца, который в детском саду в первый раз увидел белого мальчика. Поскольку раньше он видел белых только на картинках, но не во плоти и крови, увиденное произвело на него такое сильное впечатление, что он подошёл к этому мальчику, чтобы коснуться его волос, и потереть щёку, то есть, у него, будучи ребёнком, возникла та же идея изучения чужого, что и у бразильских аборигенов. Однако первый опыт общения с белым человеком был очень неудачным и травмирующим для Джексона, в прямом смысле этого слова, так как он получил бейсбольной битой по голове [189, с. 545 – 546].

Соприкосновение культур порой, действительно, может быть очень болезненным, но оно, в свою очередь, неизбежно. Наш мир был и остаётся таким, что мы постоянно «скребём друг друга по коже», но этот жест может означать также возможность понять, что под кожей другого может оказаться своя, а под ней – ещё чья-то, говорит Лёчер [189, с. 545 – 546]. Таким образом, интеркультурность предполагает выработать критерий, который в своей интенции к справедливости должен быть результатом единого процесса взаимной интерпретации «себя» и «другого».

Эту взаимную интерпретацию «себя» и «другого» Х. Лёчер увидел в Мексике, Бразилии, Индии, поэтому они занимают особенное место в публицистике Х. Лёчера, так как его восхищает мультикультурность этих государств.

Различия, непохожесть могут одновременно быть как причиной конфронтации (межнациональные розни, ксенофобия), так и плавильным котлом, благодаря которому возникает новая транскультурная субстанция. Х. Лёчер иллюстрирует её на примере алтаря, увиденного им в Бразилии. Художник Э. Араухо представил своё видение соединения религий в одно целое, работая перед зрителями над видоизменением алтаря: сначала перед взором предстаёт богиня воды, начала; затем проступает просветлённое лицо

146

Мадонны, которое снова перетекает в чёрную африканскую прародительницу всего сущего. Католическое христианство и африканское язычество образовали сплав, который, с точки зрения Х. Лёчера, нашёл отражение в этом алтаре. Более того, к союзу язычества и христианства присоединилась и ещё одна мировая монотеистическая религия, ислам, поскольку многие рабы были мусульманами. Поэтому

вБразилии есть святые, обладающие христианским именем, но носящие арабские одежды.

Сосуществование и внедрение культур Х. Лёчер описывает на примере населения Гоа, где христианские праздники празднуются наравне с языческими. В любом заведении, ресторане, бюро рядом с изображением Иисуса висит изображение индийского Бога-Слона, во время засухи деревенские дети взывают как к индийской водяной нимфе, так и к любимцу португальцев, святому Антонио.

Смешение культур в Мексике и Бразилии Х. Лёчер сравнивает с, казалось бы, непереносимым сочетанием таких музыкальных направлений, как фольклор, реп, шансон, которое поражает сознание реципиента. Это сосуществование и внедрение, превращение в единую, новую субстанцию, мультикультурная действительность представляют собой интеркультурную философию, считает Х. Лёчер. Человек, принимающий такую философию, понимает, что существовавшие границы (а существуют они, прежде всего, в сознании) теряют свою однозначность, а такие понятия, как центр и периферия, смещаются.

В2002 г. Х. Лёчер открывал «Дни немецкоязычной литературы»

вКлагенфурте речью под названием «Если история только начинается». Белые пятна terra incognita нужно искать сейчас не на Земле, а в своих головах, считает Лёчер [189, с. 520]. Возможно, мы не готовы определить эти «белые пятна» в сознании самостоятельно, а нуждаемся в помощи других, чтобы узреть их наличие, а не огораживать своё сознание, сберегая и умножая их. Х. Лёчер полагает, что разносторонняя диалектика и раскрепощённость, открытость сознания были бы гораздо плодотворнее для человека, его развития, нежели постоянное стремление сохранить свою идентичность. Если человек понимает, что его культурное сознание существует внутри постоянно развивающейся, единой системы, и что собственная реальность, будь-то индивидуальная или национальная, постоянно подвергается воздействию изменяющихся условий, и только так

147

познаёт себя снова, то он перестаёт зацикливаться на дефиниции понятия идентичности. Тогда он начинает концентрироваться на моменте поиска, познания, открытия чужого, и, посредством этого, своего. Такое сознание требует мобильности мышления, не позволяет лениться и стагнировать. Не надо бояться быть одним среди многих, надо быть благодарным этим многим за то, что именно с их помощью ты и становишься тем, кто ты есть.

Неготовое осознать «белые пятна непонимания» восприятие сочтёт такое сосуществование культур, как, например, в Латинской Америке, не созвучием, а какофонией, так как будет, скорее, защищаться, а не воспринимать. Мы не всегда готовы к глобальности этого мира, и это отражает наш язык, считает Х. Лёчер. Он тоже ещё не приспособлен – мир круглый, а наш язык ещё плоскостной, считает Х. Лёчер одноимённом эссе [9, с.37]. Пока Европа находилась в центре карты земного шара, было понятно, где расположен Запад, а где Восток. Но, когда выяснилось, что Земля всё же круглая, однозначность закончилась. «Определения стали неточными, начали сдвигаться, выражаясь языком астрономии, они попали в движение Земли» [9, с. 37].

Запад и Восток сдвигаются в зависимости от того, что выдвигается в центр. Х. Лёчер упоминает эпизод, когда итальянский иезуит показывал в императорском дворе Пекина карту, где Китай располагался где-то далеко справа. Сейчас, считает Х. Лёчер, в ответ на эту карту можно протянуть другую, где Европа, в свою очередь, втиснута в верхний левый угол так, что там не разглядеть ни итальянского сапога, ни Англию. Пришло время уходить от идеи европоцентризма к пониманию многополярности и децентричности окружающего мира, считает Х. Лёчер. С интеркультурных позиций новая глобальная ситуация рассматривается как новый способ разговора с Азией, Африкой, Латинской Америкой (и т.д.) со стороны Европы, и наоборот.

Но наше сознание не всегда готово к этому, что отражает такое значимое и показательное социальное явление, как наш язык, который ориентируется на карту, а не на глобус, считает Х. Лёчер. Например, в Европе в 80-е гг. развитые индустриальные государства располагались на севере, чем южнее была страна, тем ниже был её уровень экономического развития. Поэтому расхожим было понятие о диалоге Севера и Юга, надежде о взаимодействии более и менее экономически

148

развитых стран. Это понятие отображает экономическую географию Северного полушария. «Но мир состоит не из одного полушария, а из целого шара», - пишет Х. Лёчер, поэтому надо принимать во внимание и Южное полушарие, где этот диалог выглядит диаметрально противоположным. В Бразилии, к примеру, Юг представляет собой динамически развивающийся регион, а ситуация на Севере и Северовостоке страны является катастрофической.

Этот пример является ещё одним доказательством того, что наш язык ещё не дорос до глобуса как до единого целого, а является лишь частичным, ограниченным, он не круглый, подобно Земле, какой мы знаем её сейчас, а плоскостной, как Земля, которую люди представляли раньше.

«Когда мы, будучи детьми, желали чего-то, что казалось невозможным, мы говорили: «Хочу, чтобы Новый год был летом». Но Новый год действительно бывает летом, на Южном полушарии. Поэтому там должны происходить сплошные чудеса. Если там хотят пожелать чего-то невозможного, им следует сказать: «Хочу, чтоб в Новый год была зима»…Может быть, для исполнения наших желаний нам нужен другой континент? Чтобы одна часть наших мечтаний могла осуществиться только у них, а их сокровенные пожелания – только у нас, и почему бы не в такой стране, как Швейцария?», - пишет Лёчер [9, с. 42-43].

Неспособность языка выразить географию мира, какой мы знаем его сейчас – аллегория неготовности современного сознания воспринимать глобальность этого мира. Мы учимся воспринимать другое, переставая ставить свои интересы и свои представления во главу угла, смещение центра на карте – необходимость умения смены перспективы, осознания многополярности окружающего мира. Абстрагируясь от заданных установок, не поддаваясь власти предрассудков, и будучи открытыми для восприятия, мы именно в чужих, непознанных культурах можем найти ответы на свои вопросы. Поэтому Неуязвимый открывает Швейцарию с помощью людей с другого континента, и мечты одних могут осуществиться только при познании других.

Когда страх чужого проходит, сознание готово воспринимать окружающее не как вертикальную иерархию, а как горизонтальное сосуществование. Возможно, это не подойдёт тем, которые, говоря «своё», сразу же подразумевают нечто сверхкоренное. Эта позиция

149

подходит тем, кто осознаёт, что к своему всегда имеет отношение чужое, и будущее основывается на взаимообогащении, а не на взаимоисключении.

Учитывая количество национальных, этнических конфликтов, существующих на нынешний день, подобное мироощущение, выраженное в литературе, позволило бы, пожалуй, помочь в формировании восприятия «человека мира». Конечно, эти конфликты, зачастую, вызваны экономическими и географическими соображениями, однако они, во многом, поддерживаются за счёт идеологии, основывающейся на неприятии другой нации, отрицании её традиций и т.п. Значение понимания феномена «культура» человеком подчёркивает В. Вельш, считающий, что прежняя трактовка культуры в качестве «автономных островов», ограниченных территориально, вербально и т.п., откуда вытекало убеждение в необходимости «чистоты» нации, было удобно для формирования идеологий, и могло служить (да и до сих пор служит) благодатной почвой для взращивания конфликтов, в худшем случае, ведения войн [123, с.

1018].

Х. Лёчер активно полемизирует с представлениями о чистоте нации, характерными, как ему кажется, в том числе и для швейцарцев. Он убеждён, что это понятие «чистоты» эфемерно, что видно в эссе «Гельветическое переустройство земель», его сборнике ироничных эссе о Швейцарии, где он шуточно советует избавиться от всех завезённых (когда-то, пусть и очень давно) плодово-овощных культур, и, заодно, избавить Швейцарию и от себя самих, так как «предки предков», всё же, в своё время также могли считаться переселенцами [9, с.19-22]. Эта укоренённое предубеждение о «чистоте нации» имеет своим следствием только такие явления, как изоляционизм, этноцентризм и провинциализм, что заставляет воспринимать контакт с другими культурами как тяжкую ношу и опасность для своей, а не как возможность её обогащения. Пресловутый «страх чужого», который так критикует Х. Лёчер в своём творчестве, является актуальной проблемой не только для швейцарского общества, считает Р. Зюсмит. Она объясняет негативное отношение общества (немецкого) к мигрантам (в частности, к приезжим рабочим) страхом. Страх наполнения своей культуры чужой/чужими объясняется тем, что боязнь потери идентичности собственного «Я» базируется скорее в

150