Книга Иуды

Клеменс Брентано

(по откровениям Анны Катарины Эммерих)

Трагедия Иуды1

С Иудой случилось что)то страшное... Впрочем, уже давно, вот уже скоро два года, как вообще с ним соверша) ется что)то совсем необычайное. Он уже перестал быть самим собою, тем Иудою Симоновым, которым был еще так недавно...

Если бы два года назад ему кто)то сказал, что он будет жить так, как он живет теперь, он засмеялся бы говоряще) му в лицо и назвал его сумасшедшим. Он, Иуда, неожи) данно бросит свой маленький уютный домик; свой вино) градник, который он обрабатывал с такой любовью; эти густые лозы, благоухающие каждый вечер и пылающие на предзакатном солнце. Он будет как нищий, как бродяга,

1 Брентано К. (по откровениям Анны Катарины Эммерих). Трагедия Иуды. М., 1992.

Клеменс Брентано (1778–1842) — немецкий поэт и драматург, пред) ставитель малой романтической школы. С 1818 г. полностью отдался рели) гиозной жизни в лоне католической Церкви; им были записаны и обрабо) таны видения ясновидящей монахини Анны Катарины Эммерих, частично переведенные на русский язык.

Анна Катарина Эммерих (1774–1824) — христианская ясновидя) щая, монахиня Ордена августинцев (монастырь Дюльмен, Германия). Ее видения о Страстях Господних и евангельских событиях записаны и обра) ботаны Клеменсом Брентано. Некоторые из ее прозрений носят фантас) тический характер, иные нашли реальное подтверждение: в частности, на основании ее видений был найден дом Марии Богородицы в Эфесе.

неуверенный в завтрашнем, а иногда даже в сегодняшнем хлебе, бродить с толпой галилеян. Он будет, наконец, спо) рить с раввинами, возбуждая их гнев и негодование, ино) гда доходящие до проклятий и резкой брани.

Нет, все это было вовсе немыслимо, невозможно, не) сообразно ни с чем. И, однако, несообразное, невозмож) ное — случилось.

Вот уже скоро два года он не был в своем домике и в своем винограднике. Он даже не знает, целы ли они. Да его это и не интересует. Он их не вспоминал уже давно) давно...

А между тем этот дом — такой родной и еще недавно такой любимый. Ведь и дом, и виноградник — родовое на) следие. Он помнит, как еще старый дед заботливо и благо) говейно сберегал разрастающиеся лозы. А с покойным от) цом он сам ходил вместе по дорожкам и учился у него науке виноградаря.

Потом отца не стало, не стало и матери. Но виноградник остался по)прежнему и, кажется, стал еще дороже со дня их смерти для сердца его, Иуды. Там он забывал о своем сирот) стве, там вспоминал о прошлом, там сладко мечтал о будущем.

Несмотря на свои почти тридцать лет, он еще не знал женщин. Он избегал не только их ласк — их он не знал во) все, — но даже встреч с ними. И взоры, бросаемые иногда ими на его стройное тело и некрасивое, но мужественное лицо, обрамленное рыжеватыми волосами, всегда смущали его и казались ему нескромными и ненужными.

Как раз недалеко от его дома жила известная в округе женщина, привлекавшая к своему порогу молодых и немо) лодых мужчин. Но Иуда проходил мимо ее дома с отвра)

щением, и когда однажды она, проходя, точно нечаянно за) дела его краем одежды, он ответил ей глухим проклятием.

Но чем меньше Иуда знал женщин, тем больше он меч) тал о них. И мечтал там, в винограднике. Там любил он дол) гими часами повторять звучные стихи «ПЕСНИ ПЕС) НЕЙ», и они опьяняли его своим сладким ритмом. Его воображению рисовались картины мирной и радостной се) мейной жизни. Вот он, Иуда, вводит под свой кров тихую

ипокорную невесту, Ревекку или Рахиль, со смуглой кожей, с темными, густыми, вьющимися, распущенными под про) зрачным покрывалом волосами, с длинными опущенными ресницами. Он уже ясно ощущал, как оживится тихий покой его дома и заструится по освещенным солнцем горницам но) вое тепло... Он заранее наслаждался все растущим и умно) жающимся, как там, у далеких праотцев Моисеева «Бы) тия», семейным счастьем, видел длинные ряды нисходящих поколений, ласкал и целовал маленькие детские личики...

Икогда каждый год, на Пасху, он приходил в Иеруса) лим, в храм на поклонение святыне, его молитва была все о том же: об этом будущем счастье и уюте, спокойном и мирном.

Может быть, потому он и любил эти ежегодные палом) ничества, что связывались они в его сердце с этой молитвой.

Впрочем, конечно, он молился не только об этом. Ведь он был иудей, настоящий иудей, трепетно и кровно любящий свой народ, его прошлое, настоящее и будущее. В нем всегда жила и, кажется, по мере его роста, крепла и росла мечта

инадежда на грядущего Мессию. И его молитва была об этом пришествии, о желании избавления родины от ненави) стных осквернителей — язычников.

Икак любил он там, в храме, бродить в толпе, перехо) дить от одних к другим, прислушиваясь к затаенным вздо) хам надежд, к сладким для сердца словам мечты и к длин) ным речам учителей, пытающихся определить подлинный смысл пророчества о времени Грядущего.

Так протекали его дни, спокойно и мирно. Каждоднев) ная работа в винограднике нарушалась только в ожидании того, что было ее последним смыслом — браком...

Только иногда, это было очень редко, его посещали ча) сы какой)то страшной, почти непреодолимой тоски, и тогда, случалось, он лежал целые ночи без сна в винограднике, смотря на прозрачное звездное небо, или целыми днями поч) ти совсем забрасывал работу.

В те часы мечта о жене и семье вдруг угасала и стано) вилась пустой и скучной.

Иногда тоска приходила в храме. Кадильный дым и воз) гласы священников казались тогда ненужными, толпа — отвратительной, мудрые учителя — глупыми и смешными.

Иуда боялся этих часов и, когда в обычном состоянии вспоминал о них, старался объяснить их тем, что слишком откладывает брак.

Ивот все переменилось.

Это случилось сразу, в один день.

В тот день Иуда впервые увидел ЕГО. Иуда никогда не забудет этой минуты: прозрачного воздуха; солнечных па) лящих лучей, заливавших раскаленный песок дороги; высо) кую фигуру в длинной белой одежде, на которой так ярко вырисовывалась темная, почти лиловая от загара, кожа.

Он не забудет этих, услышанных впервые, звуков ЕГО голоса, — от них сразу так затрепетало сердце.

В этот день Иуда не отходил от НЕГО и не переста) вал слушать и смотреть.

Точно где)то в нем, в его глубине, зазвучала новая, иная «Песнь Песней», и та, что читал в винограднике, показа) лась теперь только слабым предчувствием и намеком.

Стого дня он уже не возвращался домой, и, вероятно, теперь его виноградник совсем зарос и одичал...

Где)нибудь под чужим, предоставленным из любви к его Учителю кровом, или прямо под открытым небом, он чувст) вовал острую радость от сознания, что вот он опять сейчас увидит ЕГО лицо, услышит ЕГО голос, какие)то новые, необычайные слова, от которых опять все существо будет пылать и содрогаться.

Он начинал день с молитвы благодарности за совер) шенный дар посетившего его блаженства.

Молитва его со времени встречи стала совсем иной.

Стех пор, как из уст Учителя он услышал слова о Боге, имя — Отец Небесный, точно Бог пришел к нему из ка) кой)то заповедной глубины, из сокровенной тьмы Святая Святых и, такой далекий, страшный, неприступный, стал так близко, совсем рядом. Он чувствовал так часто эту бли) зость, точно самый воздух кругом него и в нем самом был напоен Богом.

И это чувство достигало в нем такой остроты, что, бе) седуя с кем)нибудь, он останавливался на полуслове, что) бы отдаться вполне захватывающему ощущению таинст) венной близости.

Чувство Бога и Его близости сливалось в нем с еще бо) лее сильным и новым чувством близости к Учителю. Граней тут не было. Одно переходило в другое. С Учителем он был

всегда. И даже когда на короткие часы с Ним разлучался, все)таки реально ощущал Его присутствие. И когда распо) ложился с наступлением ночи на ложе, к радостному чувству покоя, наступившего после дня ходьбы и утомительных тру) дов, присоединялось бесконечно более радостное чувство не) разлучности с Любимым даже здесь, в полном мраке, в глу) боком и сладком сне. Иногда это чувство сосредоточивалось просто где)то в сердечной глубине, иногда оно сопровожда) лось светлыми видениями.

Тогда казалось, что Сам Учитель неслышно подошел к изголовью и склонился так низко, что длинные пряди во) лос касаются лица, а глаза, ЕГО глаза, льют лучи, смотрят

снежной и грустной любовью в самое сердце.

Итогда Иуда просыпался, вслушивался в тишине и, смотря на далекие звезды через открытую кровлю, не) слышно плакал слезами умиления и восторга.

Он понял теперь, о чем была его тоска там, раньше, когда он был еще один. Он понял, что всю жизнь искал только этой встречи, о ней томился, ее предчувствовал, любил всем существом своим ТОГО, за Кем шел теперь, любил, еще не зная Его, любил, кажется, с самой колы) бели. Теперь он ничего не желал, ни о чем не мечтал. Быть всегда с ним, ловить взоры Его глаз, слышать Его голос, касаться Его рук, наслаждаться Его словами и Его молча) нием — в этом был последний предел возможного и мыс) лимого, человеческого и сверхчеловеческого, земного и не) бесного блаженства.

Ивдруг что)то оборвалось, надломилось внутри.

Кажется, это нарастало уже давно, но открылось впол)

не только теперь, в последние дни...

Иуда просто не хотел замечать того, что в нем случилось, не хотел думать об этом, потому что оно как призрак встава) ло между ним и его счастьем: но это «оно» было неотступно

имогущественно. И вот Иуда уже не может больше с ним не считаться. Он мучительно всматривается в его темную пустоту, ищет его корней в далеком прошлом, спрашивает себя: когда и откуда оно пришло.

Идень за днем встают в его памяти странные видения этих двух последних лет, проведенных вместе с Учителем...

Самыми светлыми, неповторимо радостными были, ко) нечно, первые дни, первые месяцы их странствия.

Они бродили тогда большей частью по Галилее, где так по)особенному голубеет прозрачное небо, так ласково солнце, так благоуханны цветы и даже травы.

В длинных легких одеждах, бездомные и свободные, пе) реходили они из города в город, из деревни в деревню, по широким желто)зеленым просторам, по берегам прозрач) но)задумчивого, таинственного и тихого, как небо, озера.

Иуда был тогда в каком)то непрекращающемся восторге, почти опьяненным. И этот же восторг, это же опьянение он видел на лицах всех: и ближайших учеников, и собиравшейся

ивновь разбегавшейся изменчивой толпы. Все точно нашли что)то такое, чего искали всю жизнь, и оттого стали радост) ными и совсем простыми, как дети, которых они подводили к Учителю; точно Учитель, как там, в Кане, в эти самые пер) вые дни, прикоснулся легким движением руки к холодной вла) ге, наполняющей чашу жизни, и она вдруг заискрилась, заиг) рала, засверкала на солнце сладким и опьяняющим вином...

В этом общем возбуждении оставался спокойным и все) гда тихим, кажется, только Учитель. Но Его спокойствие

итишина казались безоблачными, до дна просветленными прозрачно)голубым лучистым сиянием.

Где)нибудь на берегу или на поляне останавливались. Не) стройный гул голосов стихал, и после нескольких минут глу) бокого, ненарушаемого молчания, проносившегося над тол) пой, сидевший посредине Учитель начинал говорить...

Его слова не походили на проповедь... Он говорил сов) сем просто: говорил о солнце, о маленьких птичках, кру) жившихся в теплом воздухе, о больших белых цветах, бла) гоухавших у Его ног... а если Он и приводил слова Закона, они точно оживали в Его устах, точно спадала с них какая) то мертвая, давящая тяжесть, и они становились тоже про) стыми и радостными в своей простоте, как все вокруг Него.

Икаждый раз, когда Он говорил «Отец Небесный», точно какая)то волна проносилась над толпой, само небо ка) залось голубее и прозрачнее, ближе и вместе с тем бездон) нее, и сердце содрогалось, таяло и пламенело.

Иуда любил в часы этих бесед смотреть на лица слу) шающих.

Кое)кого из толпы он знал, но гораздо больше было не) известных вовсе, сошедшихся из разных мест. Однако и эти неизвестные казались обычно знакомыми, такие были у них простые лица, встречающиеся так часто, на каждом углу, на каждом перекрестке. И вот эти)то обыкновенные, точно подернутые пылью лица в часы бесед изменялись, станови) лись новыми, непохожими на себя. Ранним, еще серым ут) ром первые лучи солнца, пронизав холодную полумглу, за) жигают все предметы своим сиянием, и серая дымка спада) ет, уступая место теплому, розовому зареву... так розовели

изолотились от каких)то разливавшихся в воздухе лучей эти глаза и лица.

Все точно сдвигалось, сходило со своих мест, станови) лось необычайным. Старые делались как дети, дети каза) лись иногда серьезными, как взрослые, от мудрых отлетала их мудрость и осеняла головы самых простых и неученых. Женщины, о которых другие учителя говорили, что лучше разбить скрижали Закона, чем передать их им — они длин) ными вереницами располагались у ног Его, неотступно ло) вя каждое Его слово, и иногда тихо плакали, и это казалось всем естественным и понятным и никого не удивляло.

Вте дни, казалось, еще не было недовольных, или, по крайней мере, они таили свое недовольство. Даже учителя, приходившие из Иерусалима, не спорили, а только спраши) вали, и даже на их лицах иногда, может быть помимо их во) ли, мелькало выражение радостного изумления.

Всловах Учителя вовсе не было тех кричащих угроз, которыми так богаты были проповеди других странствую) щих раввинов.

Его голос, ровный и прозрачный, напоминал серебряный звук трубы, созывающей в Иерусалиме верных в храм на ут) ренней заре. И, однако, была в этом голосе какая)то власть, непреодолимая сила, пред которой смиренно и радостно склонялось побежденное, добровольно отдающееся в плен сердце.

Когда Он кончал говорить, толпа сгущалась плотным, теснящим Его кольцом. Сквозь эту толпу старались про) биться поближе ползущие по земле калеки, натыкались на неосторожных; пробирались, тыкая вперед палками, слепые; других вели сострадательные; а некоторых несли на носил) ках. Внимательно и сосредоточенно, как всегда спокойно

исерьезно, Он наклонялся низко к носилкам, к этим пара)