Исторический этикет

Вплоть до начала Нового времени сохранялся обычай устраивать аристии — героические поединки перед строем войск, готовых к битве. В аристиях могла участвовать как пара, так и группы рыцарей, равные друг другу по численности. Некоторые из них вошли в историю: «Вызов при Барлетте» во время итальянских войн или Битва под Девентером во время нидерландской буржуазной революции. Своеобразным политическим шоу в рыцарском духе являются дуэли, на которые владетельные особы вызывают друг друга. Как правило, до реальной дуэли дело так и не доходит, однако подготовка к ней происходит всерьез и требует значительных затрат времени и средств.

Военные действия должны были постоянно согласовываться с нормами рыцарской этики, применявшимися во время турниров и охот. Правила игры запрещали заходить с фланга, маневрировать, отклоняться от прямого пути. Весьма весомы на военных советах были соображения типа: если мы не пойдем прямой дорогой, то не покажем себя воинами, сражающимися за правое дело. Подобная тактика, естественно, приводила к большим потерям и далеко не всегда к победе. Однако соображения целесообразности вряд ли могли остановить «бесстрашных» воинов, ведь главным являлась демонстрация отваги и доблести. Закоснелость, надуманность многих правил «благородного» поведения вступает

впротиворечие с реальностями войны. Так, одно из них гласит, что рыцарю запрещено отступать в полном боевом снаряжении. Это не только лишает войско маневренности, но и делает невозможным проведение разведки. Решение проблемы ищут в приспособлении военной тактики к средневековым нормам, а не

вликвидации последних. Например, Генрих V Английский распорядился, чтобы рыцари отправлялись на разведку без доспехов —

вэтом случае возвращение с задания не было бы позором. Или иное правило: победитель обязан заночевать на поле битвы, что являлось символом победы.

Война приукрашивается как в жизни, так и в литературе. Сражения всегда описываются в духе напыщенной патетики, для чего используется специальная высокопарная лексика. Вызываемые войной тяготы и лишения, грязь, кровь и страдания

31

пытаются скрыть, разыгрывая роскошный спектакль рыцарского праздника. Его создает пестрый декор разноцветных одеяний, развевающиеся знамена и вымпелы, султаны на шлемах и красочные гербы. Играют трубы, звучат боевые кличи. До или после битвы совершается торжественный ритуал посвящения в рыцари, либо присвоения звания баннеретов (рыцарей со знаменем). Суровая простая жизнь, как говорится в одном трактате XV в., не подобает людям благородного звания. И потому там, где это возможно, стараются устроиться с удобствами и даже роскошью: лагерь бургундского герцога Карла Смелого под Нейссом похож на декорации для придворного праздника, где шатры знатных рыцарей изображают замки и галереи, окруженные садами.

Когда декорации ветшают и блекнут, сквозь мишуру вдруг проступают реальности времени. Они неприглядны. «Благородные» воины нападают врасплох, убивают, грабят, мародерствуют. Они бегут с поля боя, нарушая все правила чести. А на море сражаться вообще опасно, так как бежать оттуда затруднительно — так гласило расхожее мнение французского благородного сословия. Война служит обогащению, дает возможность преуспеть, выслужиться: заработать оружием приличные средства либо заслужить подвигами право на ренту или пенсию. Обогащаются за счет трофеев, грабежа и мародерства. Особые усилия направлены на захват знатных пленников, так как выкуп за них составляет главную статью доходов.

Рыцари алчны, «неутомимы и охочи до немалых денег», с нетерпением ждут выплаты причитающегося им жалованья. Меркантильную подоплеку жажды подвигов и славы никто не считает нужным скрывать, гордятся и хвастают друг перед другом добытыми трофеями. Остатки рыцарского благородства исчезают, когда дело касается низших сословий. Высокие правила чести, да и сама она могут быть забыты, ведь честь существует только в касте, только среди «своих». Простолюдинов грабят, убивают, калечат, как поступили с лодочниками из восставшего Гента, которым выкололи глаза для устрашения и отправили обратно в город.

ПосравнениюсрафинированнойкультуройИталиибытдругих европейских дворов более простой и примитивный. Французский

32

королевский двор, гораздо более старый, отличался господствовавшей в нем неразберихой. Поэт Дешан в серии баллад жалуется на убожество придворной жизни: дурное жилье, дурной стол, везде шум, сумятица, брань, ссоры, зависть, издевки; это очаг разврата, врата адовы. Дворы зачастую не имели постоянной резиденции

ивели кочующую жизнь, как, например, испанский, французский. Впечатляющую картину королевского кочевья оставил М. Блок: король Франциск I все время в пути1. Провести три месяца в одном

итом же месте — необычно и не характерно для него. «Двор — на больших дорогах, в лесах, на берегах рек, на возделанных полях. Это не двор, это караван. Точнее сказать, войско на марше.

Вот «передовой отряд», который выступает загодя, чтобы все устроить и подготовить к прибытию государя… Рано утром передовые трогаются в путь и спешат к месту будущего привала — таким местом мог стать простой деревенский дом, жилище дворянина, дворец крупного сеньора… Отряд ушел, теперь приходят в движение главные силы. Сначала король и его свита: охрана, сановники, придворные… В центре ослепительной кавалькады проезжает король, когда — верхом на коне, когда — в конных носилках, покачиваясь в такт шагам крепких мулов. Следом за королем — дамы, совершающие переход наравне с мужчинами и ведущие по примеру государя походную жизнь солдата…».

«Самые старые дремлют в глубине своих конных носилок; другие покачиваются на своих кобылках или едут, втиснувшись кое-как в безрессорные повозки, влекомые по бездорожью; они бывали счастливы, если путь лежал по реке и река несла их в битком набитых наемных барках». И далее: «…двенадцать тысяч лошадей. Три или четыре тысячи человек, не считая женщин. Этот двор составлял небольшую армию…». Это впечатляющая картина поистине бесконечного странствия. Знатные сеньоры не выдерживали подобной жизни, ни проводили при дворе по нескольку недель и возвращались в свои замки и усадьбы при первом удобном случае. Ничего удивительного, что быт французского королевского двора не являлся образцом для Европы.

1 Блок М. Апология истории, или Ремесло историка. М., 1986.

33

В первой половине XVI в. объектом подражания и восхищения стали итальянские дворы, а также двор бургундских герцогов. Последний являл собой пример торжественного церемониала и утонченного, детально разработанного придворного этикета. Для английского короля Эдуарда IV во второй половине XV в. был специально написан Оливье де ла Маршем трактат об его устройстве как образец для устройства Английского двора. Позднее этот церемониал будет перенесен Габсбургами в Испанию и Австрию.

Придворные праздники ослепляли варварской пышностью. В их основе лежала все та же, уже изрядно обветшавшая и износившаяся рыцарская идея. Для праздников делали роскошные декорации, имитирующие замки, соборы, корабли. Увлекались всевозможными механическими диковинами, создавали статуи с движущимися частями тела или механических лошадей с седоками, оленя, который мог двигать позолоченными рогами, ангела, спускающегося с башни собора, или кита, в чреве которого помещались люди. Еда, подававшаяся на стол, или выставленная напоказ как произведение поварского искусства, уподоблялась блюдам на античных пирах в императорском Риме. Сценарий праздника включал представление всевозможных живых картин: библейских, мифологических, аллегорических и т. п. В них могли использоваться сложные инженерные решения, как это было в знаменитом «Райском пире», в создании которого принимал участие Леонардо да Винчи.

Предпочтение отдавалось всему экстравагантному, экзотическому, роскошному. И все же среди этой нелепой пышности могли встречаться и подлинные произведения искусства, тем более что в оформлении праздников участвовали великие художники того времени — Леонардо да Винчи, Слютер, Брудерлам, Ян ван Эйк и др. Изготовление декоративно-прикладных изделий было важной составной частью их труда. Художники и скульпторы состояли на службе у сильных мира сего и наряду с украшением дворцов и алтарей делали и расписывали седла, утварь, кареты, создавали костюмы для знати, изобретали механические диковины. Искусство подновляло и подкрашивало старые декорации из

34

рыцарского мира образов и представлений, с которыми никак не могла расстаться аристократия.

Для Возрождения характерен культ физической красоты, прекрасной телесности; акцентирование чувственности, жажда физической любви. Эпоха любуется обнаженным телом, в первую очередь, женским — будь то портреты королевских метресс или возлюбленных самих художников. В духе времени принято было заказывать портреты обнаженных фавориток правителей, например, Дианы Пуатье, Агнесы Сорель и других. Чрезвычайно симптоматичен обычай, когда высокого гостя приветствовали прекрасные нагие женщины, таков был въезд Людовика XI в Париж в 1461 г., Карла V — в Антверпен в 1520 г. Они декламировали хвалебные вирши, либо изображали мифологические сцены вроде суда Париса.

Культурная жизнь высшего круга полна забав, развлечений, игры, но эта игра чрезвычайно серьезна: так же, как прекрасный рыцарский идеал, настойчиво культивируется мечта о прекрасной любви. Все, связанное с любовью, с отношениями между мужчиной и женщиной, приобретает особые игровые формы и стиль — куртуазность. Главный мотив — рыцарь и Дама его сердца. Этому феномену положил начало средневековый культ Прекрасной Дамы, носивший явно антиматримониальный характер. Благородная возвышенная любовь связана с традиционными идеалами рыцарства, выраженными девизом «сражаться и любить». Две всеподавляющие страсти и одновременно обязанности должны совершаться абсолютно бескорыстно, они — монополия рыцарства, и потому только женщина из «сеньориального» класса обладала привилегией возбуждать это чувство.

Куртуазная любовь основана на поклонении Даме и строится по модели вассальных отношений. Влюбленный приносит клятву своей избраннице и служит ей как сюзерену, Дама — только повод для выражения чувств и демонстрации доблести: таким образом, характер этих отношений был платонический (хотя и реальная связь отнюдь не противоречила духу времени). Прекрасной Даме поклонялись странствующие менестрели, трубадуры и миннезингеры, появляется рыцарская поэзия, куртуазный роман, которому суждена будет долгая жизнь.

35

Помимо воспевания сеньоры культ предполагал реальные действия, подтверждающих чувства почитателя. Это подвиги на поле боя или на турнирах, совершаемые в честь возлюбленной, ношение платка, ленты, перчатки или рубашки своей дамы, а также цветов ее герба. Добровольно вступая в любовное рабство, рыцари подвергали себя всевозможным унижениям, чтобы добиться благосклонности своей повелительницы, терпели физические мучения. Возможная боль была не так страшна, как отказ от собственного «эго» — рыцарской гордости, приносимой в дар любви.

Культ Прекрасной Дамы совершенно преобразился в эпоху Возрождения. Романтический мотив остался, но являлся не более чем прекрасной оболочкой. Теперь он наполнился эротическим содержанием. Этикет того времени не был аскетическим и пуританским, тем не менее, он обуздывал непотребство, требовал от членов общества знания правил «науки» или «искусства любви» — ars amandi. Отношения между мужчиной и женщиной приобретают внешне благородные формы и правила. Дабы не прослыть варваром и мужланом, следовало подчинить свои чувства строгим условностям (иллюстрация 1).

Воспеванием женской красоты полны произведения литературы и искусства. Своеобразной энциклопедией светской жизни являлись многочисленные рыцарские романы, в том числе цикл об Амадисе Галльском, получивший широкое распространение в XV–XVI вв., или знаменитый «Роман о Розе», настольная книга нескольких поколений. Средневековая по форме, она описывает почти языческие чувственные переживания, но главное — создает особый символический язык для выражения чувств. Приветливость, Щедрость, Искренность, Опасение, Злоязычие — эти аллегории становятся расхожими понятиями в словаре куртуазного обихода.

Ещеболее,чемвлитературеиискусстве,куртуазностьприсутствует в повседневной жизни, как бы окутывая ее романтическим флером. Это игры, культивировавшиеся при дворе, диктующие стилистику, задающие правила поведения, такие «суды любви», которые устраивались во время эпидемии чумы «дабы развеяться». Члены суда, наделенные громкими титулами — Рыцари

36

чести, Оруженосцы любви, Магистры прошений и другие, — читали литературные произведения и проводили диспуты о любви. «Суды» представляли собой своеобразные аристократические литературные салоны, напоминавшие бюргерские «палаты риторики». Это амурные игры: «замок любви», «фанты любви», «изящные вопросы».

Создается культ разнообразных атрибутов: эмблем, колец, шарфов, драгоценностей, имен, зашифрованных в виде шарад. Важна символика цвета, о ней изданы специальные пособия, нечто вроде пользовавшейся большой популярностью «Геральдики цветов». И наконец, куртуазный дух привносится в средневековый аристократический спорт — рыцарский турнир, в котором особенно четко проступает эротический момент — поединок ради Дамы. «Возбужденные турниром, дамы дарят рыцарям одну вещь за другой: по окончании турнира они без рукавов и босы». Все это — светские развлечения, праздное времяпрепровождение знати. Однако правящие сословия прививают обществу определенную систему ценностей, формируют эстетический идеал.

Как и в искусстве, в развлечениях знати, в этикете культивируется обнаженное тело: прекрасным телом наслаждаются в произведениях искусства и в жизни, о нем ведут беседы, сочиняют философские трактаты, подобные трактатам А. Филенцуоло «О красотах женщин» или Ф. Пикколомини «Диалог о прекрасной внешности, или Рафаэлла».

Прямая, открытая и бесстыдная в своих чувствах и желаниях, отбросив средневековые запреты, эпоха наслаждается вновь открытым человеческим естеством, еще не обремененная тем грузом условностей и комплексов, которые появятся позднее. Но вскоре наступит реакция — получают небывалый размах самые темные

имрачные стороны жизни: кровавые междоусобицы, избиения

ирезни, подобные Варфоломеевской ночи. Тьма наплывала, гася свет Ренессанса, в конце концов его сияние померкло, подобно тому, как померкло итальянское Возрождение, задушенное испанской инквизицией. «Средневековье заканчивается трагическими интонациями, драматической жестикуляцией, неотступным напоминанием о боли, страданиях, тлении плоти», — писал Ж. Дюби.

37

Это время великих эпидемий чумы, серьезных демографических кризисов, политических, религиозных, династических войн.

Образцы этикетных ситуаций Правила и нормы

Й. Хейзинга. Осень средневековья

Приближающийся к даме с намерением поцеловать руку видит, как та ее тотчас же убирает, дабы избежать этой чести. Испанская королева прячет свою руку от юного эрцгерцога Филиппа Красивого; тот некоторое время выжидает, делая вид, что оставил свое намерение, но как только предоставляется удобный случай, он быстрым движением хватает и целует руку королевы, чему она не успевает воспротивиться, будучи повергнута в изумление неожиданностью поступка. Чопорный испанский двор на сей раз не может удержаться от смеха, ибо королева уже и думать забыла о грозившем ей поцелуе.

Правила этикета тщательно формализованы. Точно предписано, каким именно придворным дамам следует ходить рука об руку. И не только это, но также и то, должна ли одна поощрять другую к подобной близости или нет. Такое поощрение выражается в кивке или приглашении вместе пройтись, для старой придворной дамы, описывающей церемониал Бургундского двора, понятие — чисто техническое.

Обычай, велевший не отпускать уезжающего гостя, принимает здесь формы крайней докучливости. Супруга Людовика XI несколько дней гостит у Филиппа Бургундского; король точно установил день ее возвращения, однако герцог отказывается ее отпускать, несмотря на мольбы со стороны ее свиты и невзирая на ее трепет перед гневом своего супруга.

Поведение молодых аристократов определялось целой системой установленных форм. Вместо одного-единственного

38

Амура имелась причудливая, разветвленная мифология персонажей Романа о розе. Нет сомнения, что Радушный Прием, Сладостная Мысль, Обманчивость и другие населяли воображение и вне прямой связи с этим литературным произведением. Тончайшие цветовые оттенки одежды, цветов, украшений были полны значения. Символика цвета, которая и в наше время еще не вполне забыта, в отношениях между влюбленными занимала тогда важное место. Тот, кто знаком был с ней недостаточно, мог найти соответствующие указания в появившейся около 1458 г. книге Сицилийского Герольда Геральдика цветов; стихотворное переложение ее, сделанное в XIV в., было высмеяно Рабле не столько из презрения к данному предмету, сколько, пожалуй, из-за того, что он сам хотел написать об этом.

Ритуал в церкви был местом пышных и продолжительных церемоний. Прежде всего это приношение, которое никто не желает возложить на алтарь первым.

«Прошу. — О нет. — Вперед, смелей! Кузина, право же, ступайте.

—  О нет. — Соседке передайте, И пусть она идет тотчас. —  Как можно? Только после Вас, Мне дабы не попасть

впросак. Идите Вы, без Вас никак Священник не приступит к службе»,

Когда, наконец, более знатная дама выходит вперед, скромно заявляя, что делает это лишь затем, чтобы положить конец спорам, следуют новые препирательства по поводу того, кто первым должен поцеловать мир, пластинку из дерева, серебра или слоновой кости. В позднем Средневековье вошло в обычай во время мессы целовать «мир» вместо того, чтобы, обмениваясь лобзанием мира, целовать друг друга в губы. Это превратилось в нескончаемую помеху службе, когда среди знатных прихожан «мир» переходил из рук в руки, сопровождаемый вежливым отказом поцеловать его первым,

«Младая женщина в ответ:

— Брать не должна его, о нет. —  Возьмите ж, милая, прошу.

39

—  О нет, я столь не согрешу, — Всяк дурочкой меня сочтет. —  Отдайте мадемуазель Марот.

—  Нет, ни за что, Христос храни! Пусть мир возьмет мадам Эрни.

—  Прошу, мадам. — О, можно ли? Вручите мир жене бальи! —  Нет, губернатора жене».

Посещение храма превращалось, таким образом, в род менуэта: при выходе спор повторялся, затем возникало соперничествозапредоставлениеособеболеевысокогорангаправа раньше других перейти через мостик или через узкую улочку.

Со времен трубадуров значительное место в придворных беседах занимает казуистика любви. Это было как бы облагораживающим возвышением любопытства и пересудов до уровня литературной формы. Кроме «светских книг, сказаний, баллад», трапезе при дворе Людовика Орлеанского придают блеск «изящные вопросы». Разрешить их должен прежде всего поэт. Компания дам и кавалеров приходит к Гийому де Машо; следует ряд «случаев с разлуками и приключениями любовников». В своем Судилище любви Машо отстаивает мнение, что дама, у которой умер ее возлюбленный, меньше заслуживает сострадания, чем та, возлюбленный которой был ей неверен. Каждый казус такого рода подвергается обсуждению в соответствии со строгими нормами: «чего бы вы более пожелали: чтобы люди дурно говорили о вашей возлюбленной, а вы знали бы, что она вам верна, — или же чтобы люди говорили о ней хорошее, а вы знали бы за нею дурное?» И ответ в согласии с высокими формальными понятиями нравственности и неукоснительным долгом отстаивать честь своей возлюбленной перед окружающими не мог звучать иначе, нежели: «Мадам, лучше бы для меня слышать, что о ней говорят хорошее, и зреть дурное».

Если дама, которой пренебрегает ее первый возлюбленный, заводит себе второго, более преданного, — должна ли она считаться неверной? Дозволяется ли рыцарю, утратившему всякую надежду свидеться с дамой, ибо она содержится взаперти ее ревнивым супругом, в конце концов обратить свои

40