Шопенгауэр

Искусства и их ценность

Шопенгауэр снискал уважение историков эстетики глубо­ ким и разносторонним знанием искусств. Несмотря на то что у него есть единая теория эстетического понимания как неволевого созерцания идей, он рассматривает множество видов искусства: от архитектуры переходит к различным жанрам живописи, потом к поэзии и драме и, наконец, к музыке, которой среди прочего отводит особое место. Про его эстетику нельзя сказать, что это несокрушимый мета­ физический монолит: изяществу и чувствительности в ней отводится центральное место.

Перед тем как приступить к обсуждению различных искусств, Шопенгауэр делает существенную оговорку от­ носительно своей теории. Он утверждает, что, когда мы получаем эстетический опыт, всегда имеют место как

субъективное прекращение волевых усилий, так и объек­ тивное проникновение в область идей. Но в то же время Шопенгауэр восхищается тем, что ценность определенного объекта эстетического восприятия может полностью про­ являться в одном из этих двух моментов, почти исключая другой:

созданий искусства зодчества преоблад ает н а с л а ж д е н и е

чистого безвольного познания, потом у что в о с п р и н и м а ­

емые здесь идеи служ атлиш ь низш им и сту п е н я м и о б ъ е к -

Иными словами, когнитивная важность эстетического опыта зачастую является довольно незначительной. Это наводит на мысль, что единственный элемент в эстетике Шопенгауэра, позволяющ ий рассматривать ее как нечто цельное, — это понятие приятного и безвольного созерца­ ния. Можно даже подумать, что его эстетика лишена еди­ ного начала. Впрочем, он заслуживает всяческой похвалы за понимание следующего обстоятельства: искусства цен­ ны тем, что избавляют от житейских трудностей и служат источником концентрированного знания.

Идеи образую т иерархию высших и низших ступеней объективации воли. Низшая — повсеместно распростра­ ненные силы природы, высшая — идея человечества. Ар­ хитектура — это вид искусства, предполагающий работу с низшими идеями, со всем, что касается поведения твер­ дых веществ: с силой тяжести, сцеплением, устойчивостью и жесткостью. Здания, кроме того, должны находить прак­ тическое применение, так что для них возможность быть чистым искусством ограничена или должна быть ограни­ чена. Но подлинная сущность архитектуры как искусства заключается в конфликте между силой тяжести и устойчи­ востью. Все части прекрасного здания должны обнаружи­ вать это противоречие перед наблюдателем и должны быть скорее необходимостью, чем прихотью архитектора: деко­ ративные элементы относятся к скульптуре, а не к архитек­ туре как таковой. Также имеет значение, из каких материа-

1The World as Will and Representation. Vol. 1. P. 212.

идеи и Искусство

Шопенгауэр

'юр сделано здание. Здание, построенное из дерева или из вулканической породы, будет своего рода имитацией, по­ скольку материалы, обладающие меньшей плотностью, чем камень, не подходят для выражения понятий тяжести и твердости. Мы должны ощущать силу, влекущую строитель­ ные блоки к земле, и сопротивление опорной конструкции, не дающей им падать. Все остальное неуместно — красота формы сама по себе не является отличительным свойством архитектурных объектов. Шопенгауэр также уделяет вни­ мание освещению зданий. Хорошее освещение позволяет более ясно представить себе устройство здания, «все час­ ти и их взаимоотношения», которые, задерживая и отра­ жая свет, «раскрывают природу и свойства [света] во всей чистоте и ясности, к великому восхищению зрителя»1. Род­ ственна архитектуре «художественная аранжировка воды»12, которая меньше развита как искусство просто по­ тому, что приносит меньше пользы, чем строительство зда­ ний. Устройство фонтанов, водопадов и озер делает для идей текучести, подвижности и прозрачности то же самое, что архитектура для идей устойчивости и сплоченности.

Садоводство и ландшафтный дизайн — это реализа­ ция архитектурных проектов в царстве растений, хотя Шо­ пенгауэр считает, что результатами творческого процесса в данном случае мы обязаны скорее природе, чем искус­ ству. Эстетическое удовольствие, которое мы получаем от созерцания пейзажей, изображающих растительный, или неодушевленный, мир, относится к тому роду, где «субъек­ тивная сторона эстетического удовольствия доминирует», относясь скорее к чистому, лпшенному воли познанию, чем

1 The World as Will and Representation. Vol. 1. P. 216.

2 Ibid. P. 217.

...в твердом мраморе запечатлевает он красоту формы, кото­ рая природе не удавалась в тысячекратных попытках, и эту кра­ соту он показывает природе, словно взывая к ней: «Вот что ты хотела сказать!»12

Среди изображений животных, как и самих животных, самая красивая особь — та, по которой мы с наибольшей точностью можем судить о виде в целом, например лев, в котором мы лучше всего видим воплощенную универсаль­ ную идею льва. Здесь мы наслаждаемся не столько спо­ койствием безвольного созерцания, сколько узнаванием модели в ее живописном или скульптурном изображении: «...мы охвачены беспокойством и стремительностью изо­ браженной воли»3. Впрочем, у Шопенгауэра есть идеи и насчет индивидуального характера и выражения: портрет должен не только отражать суть человеческой природы, но и запечатлевать индивидуальные черты натурщика. Это ли не возражение в ответ на теорию Шопенгауэра о том, что

идеи и Искусство

Шопенгауэр

j.j/f.w.* и с к у с с т в а вы раж ать идеи? Разве сила х у д о ж е сгв е н -

не всегда что-то вневременное, универсальное и потенци­ ально общее для многих индивидов, становится еще менее ясно, какой смысл нам следует вкладывать в это понятие.

Многие полотна живописуют исторические сцены, ил­ люстрируют те или иные легенды или библейские сказания. Но Шопенгауэр вновь утверждает, что их художественная ценность определяется тем, в какой степени они выражают нечто, имеющее универсальное значение для человечества. Конкретные исторические условия несущественны: «Совер­ шенно безразлично, спорят ли министры над ландкартой о странах и нациях или мужики в пивной ссорятся за картами и костями»12. Шопенгауэр любит сопоставлять искусство и историю. Он действует бесцеремонно и пользуется любым удобным случаем, чтобы выразить свое несогласие с концеп­ цией истории Гегеля. С его точки зрения, сущность человека всегда одна и та же: она не меняется в зависимости от места и времени. Шопенгауэр делает поразительное заявление: «Отдельные главы истории народов по большому счету разли­ чаются только именами и датами; основная суть всегда оди­ накова»3. История, утверждает он, согласовывает факты, имеющие отношение лишь к внешним переменам в жизни людей, и никогда не идет дальше этого. Противоположная

дискурсивная форма — это поэзия: «...как ни парадоксаль­ но это звучит, следует признать, что в поэзии гораздо боль­ ше подлинной, настоящей, внутренней правды, чем в исто­ рии»1. «Настоящая, внутренняя правда» — это предполо­ жительно правда о том, что неизменно, то есть о человеческой природе.

Поэзия — художественная форма, подходящая для вы­ ражения абсолютно любых идей, но преобладающая в описании различных человеческих качеств и поступков. Вновь Шопенгауэр осторожно разграничивает понятия аб­ страктных представлений, формируемых субъектом, и идей, доступных для непосредственного восприятия и являющих­ ся частью самой природы. Задача поэта — использовать имеющиеся в его распоряжении языковые средства, чтобы донести идею до сознания читателя. Поэзию можно назвать «искусством приведения в действие силы воображения с помощью слов»12. Она отличается от изобразительного ис­ кусства не только тем, что изъясняется с помощью слов, но и количеством работы, которую должно проделать вообра­ жение воспринимающего. Шопенгауэр говорит много инте­ ресного о различных жанрах и родах поэзии: лирическом, эпическом,трагическом, романтическом и классическом (са­ мом его любимом). Когда поэт говорит о собственных пере­ живаниях, рождается лирическое произведение. Напротив, в драме поэт изображает человечество с объективной точки зрения.

Особое внимание Шопенгауэр уделяет трагедии — «вершине поэтического творчества»1. Только трагедия, по

идеи и Искусство

Шопенгауэр

мы видим в трагедии благороднейшего человека, который, по­ сле долгой борьбы и страданий, наконец отказывается навсе­ гда ото всех удовольствий и целей, ранее столь энергично пре­ следуемых, и охотно оставляет саму ж и з н ь 3.

Становясь свидетелями страдания и смирения, показан­ ных нам в трагедии, через страдание мы в какой-то мере познаем себя. Самый лучший род трагедии, сточки зрения Шопенгауэра (он, правда, упускает из вида множество из­ вестных произведений в этом жанре), — тот, где катастро­ фа случается в более или менее заурядной жизни, без ка­ кой-либо тяжелой вины главного героя. Трагедии такого рода «показывают нам те силы, которые разрушают счастье и жизнь и жертвами которых в любой момент можем стать даже мы сами... Затем, содрогаясь, мы чувствуем себя уже в центре ада»1. Найдется ли место для чистого эстетиче­ ского удовольствия посреди такого ужаса — посреди та-