А) Реформация

Разрешением этих противоречий и занимались в основном проповедники обновленного христианства, прежде всего, — М. Лютер (1483-1546), Ж. Кальвин (1509-1564) и другие. Именно их учения станут основой широкого европейского религиозно-политического движения, направленного против католической церкви и получившего название Реформации. «Реформация, — пишет Э.Ю. Соловьев, — начинается проповедью Лютера (1517) и проходит затем через такие фазы, как формирование лютеранской церкви в Германии; крестьянская война 1524-1525 годов; утверждение кальвинизма в Швейцарии; распространение протестантства в Нидерландах, Скандинавии, Англии, Франции; борьба Нидерландов за независимость в 1568-1572 годах; чудовищные религиозные войны первой половины XVII века (в итоге они привели к идее веротерпимости и отделения церкви от государства); появление второго поколения протестантских конфессий (таких, как социниане, пиетисты, гернгутеры, квакеры); утверждение английского пуританства; Английская революция 1642-1653 годов»¹.

В основе новой христианской доктрины, утверждавшейся в ходе этих войн и революций, должны были лежать, согласно Гегелю, культ семьи, культ трудолюбия и культ разумно-критического отношения верующего-протестанта к любой догматике. И эти три нравственных качества, действительно, стали отличительной чертой протестантов. Однако созданная Лютером и, особенно Кальвином, новая версия христианской доктрины содержала в себе и новые внутренние противоречия, основную суть которых мы и рассмотрим ниже.

Современное западное общество, глубоко усвоившее протестантские религиозные догматы, характеризует себя как общество правовое. И в нем, действительно (в отличие от общества восточного), именно право играет доминирующую роль. Восток не доверяет праву и основная роль в нем отводится нравственности и морали, а право играет там подчиненную роль.

При этом однако мы должны ясно понимать, что такое право. Согласно общепризнанному пониманию, право представляет собой только минимум морали. Если мораль не только запрещает, но и предписывает человеку определенные цели жизни и способы его поведения и вменяет ему их в долг и в обязанность, то право (как минимум морали) прямо ничего человеку не предписывает, а только запрещает некоторые действия. «Не убий!», «не укради!» и т.д.; вообще — «не делай другому того, чего себе не желаешь» — это самые общие нормы права, но отнюдь не морали. Это, так называемое «золотое правило нравственности», на самом деле, есть всего лишь, основное правило (принцип) права. Правило только минимума нравственности. Что должен делать человек в этой жизни, к чему должен стремиться¹ — этого право не устанавливает. Оно знает только то, чего человек не должен делать ни при каких обстоятельствах. А все остальное право оставляет на усмотрение морали. Право, в частности, не принуждает любить ближнего, но оно запрещает причинять ему вред, делать что-нибудь против воли человека. Это понимание издавна содержится и в религиозных доктринах. Так, в Социальной концепции Русской православной церкви говорится следующее: «Право содержит в себе некоторый минимум нравствен­ных норм, обязательных для всех членов общества. Зада­ча светского закона не в том, чтобы лежащий во зле мир превратился в Царствие Божие, а в том, чтобы он не превратился в ад» ². Именно поэтому оно и представляет собой только минимум морали. Вся же мораль (нравствен­ность) содержится только в совокупности всех морально-религиозных норм конкретного общества.

Как же формировалась исторически правовая система норм в современном западном обществе? Она сформировалась в результате отрицания предшествовавшей ей (средневековой) христианской нравственной парадигмы. В свою очередь христианство, как мы знаем, исторически утверждалось в ходе отрицания предшествовавшей ему ценностно-нормативной парадигмы античного (языческого греко-римского) общества; и для того, чтобы понять суть этих исторических культурных процессов, мы должны попытаться четко сформулировать, в чем же именно (в главных чертах) заключались эти отрицания, приводившие к смене ценностно-нормативных парадигм западного общества.

В этом отношении мы можем установить, что христианство отрицало в качестве цели жизни материалистическое стремление к обретению индивидом посюстороннего (мирского) счастья (четче всего выраженное в античном эпикуреизме и аристотелевском эвдемонизме), и вместо этого выдвигало новую цель (смысл) жизни христианина — спасение души. В борьбе с язычеством (и иудаизмом) христианство сформулировало новый идеал духовного, нравственного богатства, противопоставив эту цель античному (и иудаистскому) стремлению к богатству материальному, мирскому.

В соответствии с этой новой заповедью средневековый христианский мир пренебрегал материальными удобствами и радостями жизни, и сфера его материального производства (его экономика) долгие века находилась в убогом и жалком состоянии, даже и по сравнению с античной экономикой. «Средневековый Запад, — пишет известный французский историк-медиевист Ж. Ле Гофф, — бедно оснащенный мир. Хочется сказать «технически отсталый». ... Конечно, Раннее Средневековье знало даже определенный регресс в этой (технической и технологической — авторы.) области по сравнению с Римской империей. Лишь с XI в. появляются и распространяются важные технологические достижения. Однако в период между V и XIV вв. изобретательство проявлялось слабо»¹.

Слабой и упадочной была и вся экономика средневековья, которое постоянно балансировало, как показывает Ле Гофф, на грани голода. И это вполне объяснимо из того именно обстоятельства, что христианская ценностно-нормативная парадигма осуждала влечение индивидов к материальным ценностям и прямо препятствовала экономическому прогрессу, как то и показывает тот же Ле Гофф. «Экономика средневекового Запада, — пишет он, — имела целью обеспечить людям средства существования. Дальше этого она не шла. ... труд не имел целью экономический прогресс — ни индивидуальный, ни коллективный. Он предполагал, помимо религиозных и моральных устремлений (избежать праздности, которая прямиком ведет к дьяволу; искупить, трудясь в поте лица, первородный грех; смирить плоть), в качестве экономических целей обеспечить как свое собственное существование, так и поддержать тех бедняков, которые не способны сами позаботиться о себе. Еще св. Фома Аквинский сформулировал эту мысль в «Своде богословия»: «Труд имеет четыре цели. Прежде всего и главным образом он должен дать пропитание; во-вторых, должен изгонять праздность, источник многих зол; в-третьих, должен обуздывать похоть, умерщвляя плоть; в-четвертых, он позволяет творить милостыни». Экономическая цель средневекового Запада, — заключает Ле Гофф, — создавать необходимое, necessitas»².

Таким образом, христианская нравственная парадигма ориентировала средневекового западного человека главным образом на спасение души и не допускала увлечения накоплением материальных богатств в этой жизни.

Вторая составляющая мотивирующей части христианской нравственной парадигмы указывала и средства (спосо­бы), которыми индивид должен достигнуть провозглашаемую ею конечную цель. И в качестве такого средства выступала в ней любовь к ближнему и служение ему так же истово и верно, как самому себе. Христианство провозглашало между людьми отношения братства и взаимопомощи, противопоставляя этот идеал античной установке на соперничество, конкуренцию и эгоизм индивидов, стремившихся только к личному, индивидуальному, а не коллективному счастью. И стоики, и эпикурейцы искали только личного, индивидуального счастья индивида (мудреца). Христианин же мог быть счастлив только в коллективе, вместе со своей общиной (церковью), а индивидуальное счастье на фоне несчастья других (тем более, за счет несчастья других) христианством сурово осуждалось.

Христианство, таким образом, утверждало идеал морального равенства людей всех наций, классов и сословий, идеал всеобщего братства. Первые христиане, как известно, практиковали даже коммунистическое обобществление имущества и распределение его среди своих собратьев по потребности (по нужде). В дальнейшем от обобществления имущества они отказались, но принципы милостыни, милосердия, христианской помощи нуждающимся братьям и сестрам оставались неизменными вплоть до окончательной утраты христианской доктриной ведущего положения в западном обществе¹.

Эгоистическое употребление материальных богатств, накапливаемых отдельными индивидами, церковью неизменно осуждалось¹. Осуждалось и языческое требование возмездности за оказываемые благодеяния² — добро должно твориться христианином абсолютно бескорыстно Только безвозмездная благотворительность ближнему является для христианина настоящим средством к спасению души и достижению вечной жизни за гробом.

Такова была христианская ценностно-нормативная парадигма в эпоху Средневековья — она была полностью противоположна языческой и иудаистской доктринам. Цель последних была материалистической и мирской (богатство, счастье и успех в этой жизни); цель христианской доктрины была идеалистической и трансцендентной (спасение души и посмертная вечная жизнь); методы язычества были индивидуалистическими и эгоистическими (достижение счастья только для себя, в соперничестве и конкуренции с другими индивидами), методы христианства были коллективистскими и альтруистическими (достижения счастья только совместно со своими братьями и сестрами во Христе и только путем служения им, а не одному себе).

При этом легко видеть, что современная западная капиталистическая (буржуазная) ценностно-нормативная парадигма является, в этом отношении, отрицанием отрицания и серьезным возвратом к отвергнутой ранее античной (и иудаистской) нравственности. Не случайно эпоху первоначального отрицания христианской морали назвали эпохой Возрождения — возрождался именно античный моральный подход к жизни. Западное общество после эпохи Просвещения и окончательного освобождения от господства христианского учения в его жизни вернулось к возрожденной им античной ценностно-нормативной парадигме, восстановленной полностью — как в ее цели, так и в ее средствах.

Рассмотрим подробнее основные этапы этого отрицания.

Первым принципиальным шагом к отрицанию средневековой христианской доктрины стала на Западе Реформация. Учение М. Лютера, но, в особенности, Ж. Кальвина, еще не отвергало идеалистической трансцендентной цели в жизни западного человека, но оно отвергло альтруистическую солидарность индивидов в качестве средства достижения этой цели. Ж. Кальвин, в частности, провозгласил, что спасения души человек в этой жизни заслужить не может никакими средствами (равно как и утратить его), ибо Бог уже до рождения предопределил одних людей — избранных — к вечной жизни за гробом, а других — отверженных и проклятых — к вечной смерти¹. И никакими своими делами в этом мире — ни добрыми, ни злыми — христианин не может изменить этого решения Творца.

Единственное, что еще доступно протестанту в этом мире — это удостовериться по некоторым внешним и косвенным признакам, к какой именно группе (касте) — избранных или отверженных — отнесен Богом он еще до своего рождения. Своим избранникам, по мысли Кальвина, Бог помогает в этом мире, а тем, кого он осудил на вечную смерть, он дает возможность испить полной чашей всяческих невзгод, пороков, неудач и страданий уже в этом мире. Поэтому благочестивый протестант мог видеть теперь только один смысл в своей посюсторонней жизни — достижение успеха в мирских делах (в том числе и в накоплении имущества), ибо только это, согласно протестантскому учению, могло дать ему уверенность в его избранности и предопределенности к спасению и вечной жизни за гробом.

Чрезвычайно важно понять при этом, что протестантское учение уничтожало норму братского равенства между христианами, относя одних из них с самого рождения к избранным и спасенным, а других — к проклятым Богом и отверженным, к моральным изгоям. По существу, протестантизм возродил иудаистскую (ветхозаветную) идею богоизбранности, только применил ее теперь не к отдельному народу (евреям), а к отдельным индивидам. В христианский мир тем самым был привнесен элемент человеконенавистничества.

Пуритане и прочие приверженцы этой ереси принесли в христианское общество страшнейший внутренний раскол, рознь и ненависть. Кровавейшая Тридцатилетняя война (1618-1648) между католическим и протестантским блоками европейских государств, Нидерландская (1572) и Английская (1641) революции под предводительством протестантов во многом были следствиями и плодами этого морального раскола западноевропейского общества. При этом экстремизм в отстаивании своей точки зрения господствовал с обеих сторон — с католической не в меньшей степени, чем с протестантской. Воистину, не мир, но меч принесли Лютер и Кальвин в Европу в конце ее христианского периода.

Именно в этом реформатском учении М. Вебер и увидел зарождение «духа капитализма». «Это учение, — писал он, — в своей патетической бесчеловечности должно было иметь для поколений, покорившихся его грандиозной последовательности, прежде всего один ре­зультат: ощущение неслыханного дотоле внутреннего одиночества отдельного индивида. В решающей для человека эпохи Реформации жизненной проблеме — веч­ном блаженстве — он был обречен одиноко брести своим путем навстречу от века предначертанной ему судьбе. Никто не может ему помочь. Ни проповедник — ибо толь­ко избранный способен spiritualiter (духовно — авт.) понять слово Божье. Ни таинства — ибо установленные Богом для умножения силы его и потому незыблемые таинства не являются средством к спасению, и субъективно они — лишь extrema subsidia (последнее прибежище) веры. Ни церковь — ибо, хотя требование extra ecclesiam nulla salus (вне церкви нет спасения) и действенно в том смысле, что стоящий вне истинной церкви не может принадле­жать к числу избранников Божьих, тем не менее и отвергнутые Богом принадлежат к (видимой) церкви; более того, они должны принадлежать к ней и подчи­няться ее дисциплинарному воздействию, но не для того, чтобы обрести блаженство — ибо это невозможно, — а потому, что и они должны выполнять заветы Все­вышнего, приумножая славу Его. Ни Бог, наконец, — ибо Христос умер лишь для спасения избранных, и только их грехи Бог от века решил искупить смертью Христа. Это абсолютное устранение веры в спасение души с помощью церкви и таинств (с последователь­ностью, еще неведомой лютеранству) было той решаю­щей идеей, которая отличала кальвинизм от католи­чества»¹.

Реформированное христианство, таким образом, вырывало западного индивида из коллективной духовной жизни церковной общины, ставило его в отношение конкуренции и подозрительности к другим индивидам и заставляло его искать смысла жизни в одиночку, индивидуально, никому не жалуясь, ни от кого не ожидая помощи и утешения и никому не доверяя. «Вместе с тем эта отъединенность, — говорит М. Вебер, — является одним из кор­ней того лишенного каких-либо иллюзий пессимистиче­ски окрашенного индивидуализма, который мы наблю­даем по сей день в «националь­ном характере» и в инсти­тутах народов с пуританским прошлым ... Примером может служить хотя бы порази­тельно часто повторяющееся, прежде всего в английской пуританской литературе, предостережение не полагаться ни на помощь людей, ни на их дружбу. Даже кроткий Бакстер призывает к глубокому недоверию по отношению к самому близкому другу, а Бейли прямо советует нико­му не доверять и никому не сообщать ничего компроме­тирующего о себе: доверять следует одному Богу. ... Каждый, кто хочет ощутить специфическое воздействие этой свое­образной атмосферы, может обратиться к книге Беньяна. «Pilgrim's progress», получившей едва ли не самое широкое распространение из всех произведений пуритан­ской литературы. В ней описывается, как некий «хри­стианин», осознав, что он находится в «городе, осужден­ном на гибель», услышал голос, призывающий его не­медля совершить паломничество в град небесный. Жена и дети цеплялись за него, но он мчался, зажав уши, не разбирая дороги и восклицая: «Life, eternal life!» («Жизнь! Вечная жизнь!»). ... И только после того, как паломник почув­ствовал себя в безопасности, у него возникла мысль, что неплохо бы соединиться со своей семьей»¹.

Таким образом, даже и семья в протестантском обществе оказывается внутренне расколотой на эгоистических индивидов, каждый из которых может принадлежать либо к избранным, либо к отверженным. Между женой и мужем поэтому допустим брачный контракт, как в любых имущественных операциях. Браки теперь совершаются не на небесах, а на брачном рынке. Характерный эгоистический индивидуализм западного человека-жителя протестантских стран, как показывает М. Вебер, проистекает именно из этого источника — морально-религиозной доктрины, разработанной протестантскими теологами, главным образом, Ж. Кальвином и его последователями.

Весьма показательно при этом, что самые высокие коэффициенты преступности отмечаются на протяжении последнего столетия именно в странах западной культуры, а наименьшие коэффициенты преступности отмечаются в странах с конфуцианскими духовно-культурными традициями. Так, по данным последнего мирового обзора ООН (1994 г.), если в Швеции ежегодно фиксируется 12 620,3 преступлений на 100 тыс. населения, в Дании — 10 524,6; в Канаде — 10 351, 6 и т.д., то в Китае, например, в тот же период отмечалось всего только 127,7 учтенных преступлений на 100 тыс. населения (меньше почти в 100 раз!); в Японии — 1 490,3 (меньше на порядок!)¹. При этом по социально-экономическим и политическим характеристикам Япония, например, относится к той же группе высокоразвитых стран с рыночной экономикой и демократической политической системой, что и западноевропейские страны. Отличие между ними только в духовно-культурной сфере — в сфере ценностно-нормативного сознания европейцев и японцев.

«Японцы, — отмечается в одном из исследований, посвященных специально этому феномену, — мыслят, живут и ведут себя, прежде всего, как члены той или иной группы: семьи, рабочего коллектива, группы профессионалов. Их основная цель — в отличие, к примеру, от граждан США или ФРГ — не в индивидуальном самовыражении, а в том, чтобы соответствовать группе, взаимоотношениям в ней. Индивид достигает социального статуса только через статус группы, к которой он принадлежит. У японца сильно развита культура стыда, и он не совершает правонарушение, чтобы не испортить репутацию группы, не причинить вред своей семье, коллегам. Структура японского общества является иерархической, что способствует развитию стабильных социальных отношений. Целью индивида является не самоутверждение, а взаимозависимость, терпение. Целью индивида является не самоутверждение, а взаимозависимость, терпение. Между руководителем и подчиненным развиваются нормальные человеческие отношения, возникают чувства солидарности, взаимных обязательств. В итоге современное японское индустриальное общество заменяет традиционную крестьянскую общину»¹.

Характерно и весьма показательно также и то, что в группе самих западных стран наиболее высокие коэффициенты преступности отмечаются в странах с преобладающей протестантской культурной традицией — в США (16 123,2 учтенных преступлений на 100 тыс. населения); Финляндии (14 798,6), Швеции (12 620,3), Дании (10 524,6) и Канаде (10 351, 6); в то время как в странах с католической и православной духовно-культурной традицией этот коэффициент в несколько раз ниже — Италия (3 828,0), Греция (2 956,3), Испания (2 286), Болгария (2 522,4), Россия (1 778,9), Румыния (1 039,0), Португалия (988,8)² и т.д.

При всем несовершенстве методов сбора и обнародования статистических данных, присущем, между прочим, всем странам, в том числе и США³, объяснить такое сильное расхождение между приведенными показателями одними только техническими особенностями сбора и подачи статистических данных в разных странах невозможно. Приведенное распределение убедительно указывает, на наш взгляд, именно на различие в духовно-культурной сфере рассматриваемых обществ. Западное и особенно протестантское общество обладает гораздо более высоким экстремистским межличностным потенциалом, чем общество восточное и традиционно-христианское (католическое и православное).

Однако на Реформации духовное развитие западного общества, как мы знаем, не закончилось. Вторым грандиозным историческим шагом по реформированию западной духовной культуры было развитие в ней совокупности антирелигиозных материалистических учений эпохи Просвещения, дискредитировавших идеал спасения души, посмертного воскресения и вечной жизни, обещаемой христианством.

Основной формой, в которой протекала духовная борьба в Европе в эпоху Просвещения, когда там зарождалась впервые новая, чисто светская (секулярная) морально-нравственная доктрина, была конфронтация между наукой и религией. Рассмотрим вначале кратко историю и развитие этого конфликта в западном сознании.