Istoria_Rossii_KhKh_vek

612 Часть вторая РОССИЯ В РЕВОЛЮЦИИ 1917—1922 годов

2.2.3. Конфискация всей собственности. Спланированный голод

Большевики, умело захватив власть в октябре 1917 г., доказали всему миру, что они не беспочвенные мечтатели, но очень практичные и деятельные в достижении своих целей люди. Захват власти, однако, еще не сулил успеха. Власть надо было удержать. Власть легко удержать тем, кого поддерживает большинство общества. Большинство общества большевиков отнюдь не поддерживало. Социализация собственности нигде не может пройти мирно. Собственник никогда свою собственность добровольно не отдаст, как не отдаст свою жизнь, свою свободу. В России собственниками были почти все — людей вовсе без собственности было очень немного. Даже рабочие — любимый социальный слой коммунистов, — если они были квалифицированными, приобрели собственность на свою высокую заработную плату, а если были неквалифицированными и низкооплачиваемыми, как правило, имели собственность в деревне, откуда были родом. Крестьяне и рабочие желали не отказаться от собственности в пользу общества, но забрать в свою собственность имущество помещиков и капиталистов. Именно поэтому меньшевики считали невозможным брать власть — в обществе с такой структурой собственности, как российское, они не могли надеяться построить демократиче- ский социализм, то есть социализм по воле большинства народа.

Большевикам, в отличие от меньшевиков, демократия была не нужна. Они готовы были построить социализм любой ценой — готовы были силой железного принуждения загнать народ в социализм помимо желания самих трудящихся. Пока люди имеют независимые от политического режима источники дохода и, соответственно, объекты приложения своих усилий — они от этого режима более или менее независимы. Они его будут поддерживать только постольку, поскольку он им нравится. А если они к тому же будут иметь независимые от режима источники информации и нравственных убеждений, то политический режим и вовсе не может управлять обществом помимо его добровольного на то согласия.

Первое, что сделали большевики, как мы помним, это лишили русское общество независимых источников информации и повели, как скоро узнаем, непримиримую борьбу с религией — источником нравственных убеждений. Одновременно они постарались лишить общество и независимых источников дохода и, что еще существенней для подавления свободы людей — независимых источников добывания пищи. Война и революционная разруха облегчали эту задачу, но до начала 1918 г. голода, приводящего к истощению и гибели, как массового явления вовсе не было. Он возник в 1918 г. и только в той зоне России, которая была под полным контролем большевиков и только в результате целого ряда целенаправленных действий большевицкой власти. Голод, свирепствовавший в России в 1918—1922 гг., был тщательно спланированным голодом, а вовсе не стихийным бедствием. Тот, кто в условиях голода владеет пищей, — владеет безраздельной властью. Тот,

кто не имеет пищи, — не имеет сил сопротивляться. Он или умирает, или идет служить тому, кто будет давать ему кусок хлеба. В этом и был весь нехитрый расчет большевиков — смирить голодом народ, только что напившийся допьяна революционной вольностью, и, смирив, а также оболванив его направленной и жестко контролируемой пропагандой, утвердить навсегда свою власть над ним. К голоду, как к действенному политическому оружию, большевики будут прибегать всегда, когда их власть над обществом будет становиться ненадежной.

Предваряя обобществление собственности, 2 (15) декабря 1917 г. на основе одного из ведомств Временного правительства был создан Высший совет народного хозяйства (ВСНХ). 14 (27) декабря все банки стали государственными. 17 декабря 1917 г. новым декретом большевики объявили о национализации всех банковских вкладов и хранимых в банковских сейфах драгоценностей и ценных бумаг частных лиц. Сейфы взламывались, драгоценности изымались на нужды революции, деньги по вкладам перестали выдаваться. То, что накопили люди в течение многих поколений, было объявлено «общенародной собственностью», то есть собственностью руководства партии большевиков. Деньги, вложенные в банки, пропали. Прекратились выплаты дивидендов по акциям и сделки с ценными бумагами, которые также подлежали конфискации. Состоятельные граждане были взяты на особый учет. Напомним, что почти все люди в России — и крестьяне, и чиновники, и рабочие — держали деньги не в кубышках, а в банках и банковских сберегательных кассах. Декретом 17 декабря обворованными оказались все. Хотя формально конфискация не коснулась сберегательных касс, но обвальная инфляция за один 1918 г. «сожрала» вклады, и к 1919 г. от сбережений в кассах также ничего не осталось. Собственность движимая и недвижимая, отобранная большевиками после захвата власти, не возвращена законным владельцам и их наследникам до сего дня.

1 января 1918 г. вышел декрет СНК об аннулировании государственных займов: новая власть объявила, что не будет платить по долгам прежних правительств России, разорвав тем самым преемство финансовой ответственности. Это вызвало крайне отрицательную реакцию стран-кредиторов. Тогда же Ленин внес в Президиум ВСНХ проект о всеобщей национализации производства. «Да, мы грабим награбленное», — цинично провозгласил он, добавив, что в этом и заключается суть большевизма.

До этого, 14 ноября 1917 г., ВЦИК и Совнарком уже приняли положения о рабочем контроле над производством, то есть о контроле фабрично-завод- ских комитетов, состоящих из рабочих, над производством, распределением продуктов и финансовой деятельностью предприятий. Это называлось «красногвардейской атакой на капитал». Привела эта «атака» к невиданному доселе разгулу грабежей, сопровождавшихся репрессиями в отношении собственников предприятий, инженеров и техников, а также к расколу рабочего класса и его Красной гвардии, часть которых встала в оппозицию «беспредельщи-

614 Часть вторая РОССИЯ В РЕВОЛЮЦИИ 1917—1922 годов

кам». Многие предприятия остановились, резко возросла безработица. Но Ленина это не смутило.

У тех владельцев заводов, которые вмешательства фабзавкомов в свою деятельность не допускали, предприятия конфисковались. Зимой–весной 1918 г. было издано множество декретов о конфискации конкретных предприятий. Вскоре в государственную собственность перешел речной и морской торговый флот, а затем и частные железные дороги. В декабре 1917 г. были запрещены сделки с недвижимостью. В апреле 1918 г. была запрещена купля-продажа предприятий, в мае отменены права наследования, 28 июня объявлена национализация всей крупной промышленности — после чего фабзавкомы были быстро упразднены как помеха государственному управлению промышленностью через ВСНХ. В августе 1918 г. городская недвижимость (то есть дома и квартиры и земля под ними) была объявлена большевиками государственной собственностью. Владельцы домов и квартир превратились в арендаторов у государства. По воле власти аренда легко расторгалась и недвижимость частично или полностью отбиралась.

22 июня 1918 г. был издан декрет, по которому «виновники в сбыте, или в хранении для сбыта в виде промысла продуктов питания, монополизированных республикой, лишаются свободы на срок не менее 10 лет, с принудительной работой и конфискацией всего имущества». 21 ноября 1918 г. вся внутренняя торговля была объявлена государственной монополией, частные торговцы превратились в спекулянтов, которых преследовала ЧК. Рыночные отношения частных лиц замещались административным распределением продуктов и товаров из единого государственного центра по карточкам. В России всю Мировую войну продукты (за исключением сахара) не нормировались и голода не было. Революция в феврале была вызвана случайным сбоем в поставках продовольствия в Петроград, так как на складах муки было достаточно. С начала 1918 г. некоторые продукты выдавались по карточкам, а с ноября 1918 г. все продукты только по карточкам. Карточек печатали существенно больше, чем было жителей. Ими вовсю спекулировали.

Распределение продуктов было крайне неравномерным. Рабочим военных заводов выдавали в месяц 24 фунта муки, 1—4 фунта крупы, 1—2 фунта сахара, 3—6 фунтов мяса. Граждане из бывших эксплуататорских классов получали от 50 до 250 граммов хлеба в день и более ничего. До многих людей без связей, если они не были госслужащими, рабочими или солдатами, карточки вовсе не доходили или доходили только карточки для «бывших эксплуататорских классов», прокормиться на которые было невозможно. Множество людей голодало и умирало от истощения, особенно зимой и весной 1919 г. Суточные нормы выдачи хлеба в Петрограде и Москве снизились до мизерной величины — 50—100 г. Но по специальным карточкам большевицкие руководители и нужные им люди получали все, что угодно.

Свидетельство очевидца

Вот что творилось, по воспоминаниям М. Д. Врангель — матери генерала Петра Врангеля, в Петрограде в марте 1918 года:

«Питалась я в общественной столовой с рабочими, курьерами и метельщицами, ела темную бурду с неочищенной гнилой картофелью, сухую, как камень, воблу или селедку, иногда табачного вида чечевицу или прежуткую пшеничную бурду, хлеба 1 фунт в день, ужасного из опилок, высевок, дуранды и только 15% ржаной муки. Что за сцены потрясающие видела я в этой столовой — до сих пор стоят у меня перед глазами! Сидя за крашеными черными столами, липкими от грязи, все ели эту тошнотворную отраву из оловянной чашки, оловянными ложками. С улицы прибегали синие от холода, еще более голодные женщины

идети. Они облипали наш стол и, глядя помертвелыми, белыми глазами жадно вам в рот, шептали: „тетенька, тетенька, оставьте ложечку“, и только вы отодвигали тарелку, они, как шакалы, набрасывались на нее, вырывая друг у друга

ивылизывали дочиста… А народ мер и мер, как мухи. 30 тысяч гробов в месяц не хватало, брали напрокат». — М. Д. Врангель. Моя жизнь в советском раю. // Архив русской революции. Т. 4. М.: ТЕРРА, 1991. — С. 200—201.

Но как только человеку удавалось из «Совдепии» перебраться в некоммунистическую часть России — будь то Украина, Сибирь, Финляндия или даже Архангельская губерния, он сразу же попадал в мир изобилия пищи и бытовой устроенности — от истощения здесь никто не страдал, коммунальные службы работали, хотя жизнь, разумеется, была нелегкой. И это вновь свидетельствует, что голод

èхолод в большевицкой части России был не стихийным бедствием и даже не результатом экономических ошибок (ошибки можно было легко исправить, закупая, скажем, продовольствие у крестьян на награбленное в банках золото), но целенаправленной политикой. Выжившие страшной зимой 1918/19 г. горожане, те, у кого еще оставались хоть какие-то силы, бросились разводить огороды (как, например, Куприн в Гатчине или Ф. Степун под Москвой) или всеми правдами

èнеправдами выбирались из мира голодной смерти на волю (как Зинаида Гиппиус, князь Евгений Трубецкой или граф Николай Коковцов).

Свидетельство очевидца

Г. Н. Михайловский, живший зимой 1918/19 г. на юге России в небольшевицкой зоне, в начале апреля 1919 г. побывал в родном Петрограде. Вот что открылось его глазам: «Добравшись до Петрограда, я сейчас же отправился в Петроградский университет и нашел его в самом безобразно запущенном виде. То, от чего я уже успел отвыкнуть, а именно голод, было самым страшным. Всюду одна и та же картина нищенских пайков, запустения, конины и, наконец, жалких острот касательно пищи („Барыня, лошади поданы“ и т.п.). Своего родственника профессора Гронского я застал в самом жалком состоянии. Он, несмотря на то, что читал лекции в университете, Политехническом институте и служил в архиве, получал настолько мало, что прямо голодал.

616Часть вторая РОССИЯ В РЕВОЛЮЦИИ 1917—1922 годов

Вуниверситетской столовой, где в это время столовались профессора вместе со студентами, были ничтожные порции конины с какой-то подозрительной подливкой. Соответственно и внешний вид петроградской толпы представлял собой безотрадную смесь убожества и голода. Само собой разумеется, научные занятия не могли процветать при таком материальном нищенстве. Топлива, как

ипищи, не хватало, университетские помещения отапливались едва-едва, да

ито только в тех частях, где устраивались заседания, например лекторская. В аудиториях обычно почти не топили. Студентов совсем мало — единицы. Все же сила инерции и выдержка были таковы, что университет как-то существовал, и научная работа продолжалась, невзирая ни на что.

Больше всего меня поражало не то, что люди в таких условиях находили в себе силы продолжать работу, но то, что они не желали расставаться с Петроградом. Так, например, когда я рассказывал хотя бы о Екатеринославе, где политические условия гражданской войны не исключали сытости и обилия пищи, то никто из моих знакомых профессоров и слышать не хотел об отъезде. Все говорили: „Надо переждать“ или „Наладится транспорт — лучше будет“. Они крепко держались за свои кафедры и за свои квартиры, жили в невозможных условиях, но предпочитали и явное недоедание, и холод неизвестным перспективам, связанным с потерей насиженного места и своих занятий. При этом у многих это носило характер настоящего подвижничества и самоотверженности». — «Записки», Т. 2. — С. 168—169.

Коммунистическая экономическая теория предполагала переход от свободного рынка товаров и услуг к их безденежному распределению государством. Большевики не отменили деньги, но бесконтрольной работой печатного станка до крайности обесценили их. Если в 1913 г. за доллар давали два рубля, то в 1920 г. — тысячу советских рублей, разумеется, на черном валютном рынке.

При нищенских денежных окладах — «дореволюционных», цены на продукты на черном рынке были запредельны, доступны спекулянтам, махинаторам, бандитам. Зимой 1919/20 г. в Петрограде фунт хлеба стоил — 400 рублей, масла — 2300 рублей, мяса — 640 рублей, соли — 380, коробок спичек — 80, одна свеча — 500, мука — 600. При этом хлеб и мука были черные, почти искусственные. В них обильно подмешивали для веса гвозди и даже… стекло. Люди чахли и умирали от голода, холода, безысходности. Голод сделал свое дело — общество смирилось под большевиками.

Свидетельство очевидца

«Живых людей, не связанных по рукам и ногам, — здесь нет. А связанных, с кляпом во рту, ждущих только первой помощи — о, этих довольно… Мы недвижны и безгласны, мы (вместе с народом нашим) вряд ли уже достойны называться людьми — но мы ещё живы, и — мы знаем, знаем… Опять вызываю добровольцев (белых) … но предупреждаю… весьма возможно, что тех, кто не

успеет подохнуть… — того свяжут и законопатят как нас. Доведут быстро до троглодитства и абсурда… Мы лежим и бормочем, как мертвец у Достоевского, бессмысленный „бобок… бобок“…» — записывала почти в бреду Зинаида Гиппиус осенью 1919 г.

Постепенно деньги вытеснялись натуральным обменом вещей на продукты. Но и этой форме «спекуляции» большевики постарались положить конец. Солдаты, добыв в местном Совете ордер на обыск, врывались в квартиры вчерашних «буржуев» и отбирали у них «излишки» собственности, которую можно было бы обменять на пищу, у крестьян же пытались силой отобрать те «излишки» продуктов, которые они предлагали или могли предложить на обмен в городе.

Свидетельство очевидца

«Рассказывал в трамвае солдат — Хожу без работы, пошел в совет депутатов просить места — мест, говорят, нету, а вот тебе два ордера на право обыска, можешь отлично поживиться. Я их послал куда подале, я честный человек», — записал Иван Бунин в дневник 1 марта 1918 г. в Москве. — Окаянные дни. М., 1990. — С. 30.

2.2.4.Контроль над войсками. Захват Ставки

Âсентябре 1917 г. начальником штаба Верховного Главнокомандующего был назначен генерал Николай Николаевич Духонин, происходивший из дворянской семьи и известный как помощник генерала Брусилова при подготовке знаменитого «Брусиловского прорыва». 25 октября генерал Духонин направил телеграмму в Петроград, в которой требовал от большевиков отказа от вооруженного захвата власти, подчинения Временному правительству

èугрожал применить силу. Однако он не смог найти необходимые части для подавления государственного переворота.

1 ноября, из-за исчезновения Керенского, генерал Духонин принял на себя Верховное Главнокомандование Русской армией. 8 ноября Совнарком поручил Духонину немедленно начать с командованием противника переговоры о перемирии. Генерал не отвечал. Тогда в ночь с 8-го на 9-е число Ленин, Сталин и Крыленко по прямому проводу связались с Духониным и потребовали объяснений. В свою очередь, генерал попросил ответить: получено ли согласие союзников на такие переговоры, предполагаются ли отдельные переговоры с Турцией, и какова будет судьба Румынской армии, входившей в состав нашего фронта? Ленин отвечать отказался. А Духонин ответил так: «Я могу только понять, что непосредственные переговоры с державами для вас невозможны. Тем менее возможны они для меня от вашего имени». И тут Ленин поставил вопрос: «Отказываетесь ли вы категорически дать нам точ-

618 Часть вторая РОССИЯ В РЕВОЛЮЦИИ 1917—1922 годов

ный ответ и исполнить данное нами предписание?» На что Духонин заявил о невозможности исполнить это предписание и признать Совнарком как центральное правительство. Тогда от имени Совнаркома Духонин был уволен с занимаемой должности с предписанием продолжить ведение дел до прибытия в Ставку нового Главковерха, которым тут же был назначен большевик прапорщик Н. В. Крыленко, привлекавшийся в 1916 г. к ответственности за уклонение от военной службы.

Генерал Н. Н. Духонин отказался подчиниться таким постановлениям. Он позволил эсерам и меньшевикам создать в Могилеве под охраной войск Ставки правительство во главе с В. М. Черновым (попытка окончилась неудачей), а 19 ноября распорядился освободить из тюрьмы в Быхове Л. Г. Корнилова, А. И. Деникина и других арестованных за участие в «деле Корнилова» офицеров и генералов (см. 2.1.8).

20 ноября Ставку захватили солдаты и матросы под предводительством Крыленко. Он повез арестованного Духонина на своем автомобиле на вокзал, чтобы отправить в Петроград в распоряжение Совнаркома; арестованного предполагалось судить ревтрибуналом. Однако опьяненные вседозволенностью солдаты и матросы выволокли Духонина из вагона и буквально растерзали его на перроне. Убийцы изуверски надругалась над трупом русского генерала.

Для большевицкого контроля над Ставкой создали ВРК (председатель А. Ф. Боярский) и «Революционный полевой штаб» (начальник М. К. Тер-Ару- тюнянц). Представителей ВРК назначили во все управления Ставки, а начальником штаба Главковерха был назначен генерал М. Д. Бонч-Бруевич (брат соратника Ленина В. Д. Бонч-Бруевича).

10 (23) ноября Совнарком издал декрет о сокращении армии. Последовали расправы над «контрреволюционными» офицерами. Армия развалилась окончательно. С ноября, пока боеспособной армии не было, основную нагрузку на фронте и по охране правительства в Смольном, потом в Кремле несли латышские стрелки. Русским солдатам большевики не доверяли. Сегодня они поддерживают Совнарком, а что взбредет завтра в голову «мужикам в шинелях» — неизвестно. Латышам же за службу платили золотом. Они стали на¸мниками нового режима и службу свою исполняли исправно.

Декретом 16 (29) декабря 1917 г. Совнарком попытался создать вместо Русской армии Красную армию на добровольных началах, с выборными командирами. Это не удалось. 15 (28) января 1918 г. вышел декрет о Рабоче- крестьянской Красной армии (РККА).

26 февраля 1918 г. в связи с успешным наступлением немцев большевики Ставку перевели в Орел, 5 марта они упразднили должность Главковерха, а 16 марта в связи с заключением Брест-Литовского мира Ставку расформировали.

Всерьез формирование Красной армии началось в апреле под руководством Л. Д. Троцкого. В отличие от старой армии, в РККА не было ни

офицерских чинов, ни погон. Командиры соединений разного уровня так и назывались: комбриг, комдив, комкор. Декабрьскую попытку строить демократическую армию Троцкий признал «недопустимой, чудовищной», и РККА он строил на основе единоначалия и строжайшей дисциплины. В качестве «военспецов» в нее мобилизовывались офицеры императорской армии. За переход офицера на сторону Белых должны были, в качестве заложников, отвечать родители, жена и дети (приказ Реввоенсовета от 30 сентября 1918 г.). Осуществлять контроль партии над военспецами были призваны комиссары.

Âармии была создана система политуправлений, подчиненных непосредственно ЦК РКП (б). Троцкий сочинил и торжественное обещание красноармейца: «Я, сын трудового народа, […] обязуюсь […] в борьбе за Российскую Советскую Республику, за дело социализма и братства народов не щадить ни своих сил, ни самой жизни».

Около 50 тысяч офицеров (прибл. 17% всего офицерского корпуса на осень 1917 г.) большевики мобилизовали в РККА в 1918—1920 гг. в качестве военспецов. Добровольно в РККА вступило совершенно незначительное чи- сло бывших офицеров, по разным источникам, от 765 до нескольких тысяч.

Â1920—1921 гг. к военспецам была добавлена часть бывших Белых, попавших в плен (более 14 тыс.) и взятых на службу в РККА.

На службу к большевикам шли по разным причинам. Несомненное меньшинство (например, М. Н. Тухачевский) — по карьерным соображениям. Ктото надеялся спасти в водовороте красного террора семью (штабс-капитан М. А. Меандров), кто-то — перейти при первом же случае к Белым (генераллейтенанты А. П. Архангельский и А. К. Баиов) или бежать за границу (гене- рал-майоры Б. В. Геруа, М. Е. Фастыковский). Одни, размышляя традиционно аполитично, наивно полагали, что они служат родине независимо от режима (генерал-майоры Д. К. Лебедев, В. А. Ольдерогге, полковник Н. Е. Какурин), другие вступили в РККА с целью конспиративной антибольшевицкой работы (генерал-лейтенант А. В. Геруа, полковник В. Я. Люндеквист, подполковник В. Е. Медиокритский). Были те, кто испытывали разного рода иллюзии — по поводу «народнического» характера большевицкой революции (генерал-май- ор А. И. Верховский, войсковой старшина Ф. К. Миронов) или якобы неизбежной эволюции армии и режима (генерал от кавалерии А. А. Брусилов, ге- нерал-майор А. А. Балтийский). Большинству военспецов из числа офицеров, оставшихся в столичных городах, просто некуда было деваться от мстительной и кровожадной советской власти.

Большевики прекрасно понимали противоестественность института военспецов, независимо от степени демонстрируемой ими лояльности. Военспецы в своем подавляющем большинстве по мирочувствию и воспитанию оставались глубоко чуждыми новому коммунистическому режиму. Поэтому долю военспецов в командных кадрах РККА коммунисты неуклонно сокращали: 75% на 1918 г., 53% на 1919 г., 42% на 1920 г. и 34% на 1921 г.

620 Часть вторая РОССИЯ В РЕВОЛЮЦИИ 1917—1922 годов

2.2.5. Выборы и разгон Учредительного собрания

Всенародное избрание и созыв представительного учреждения — Учредительного собрания — с целью установления формы правления и выработки конституции стали заветной мечтой либеральной интеллигенции и революционеров к началу ХХ века. Лозунг созыва Учредительного собрания использовали в борьбе с самодержавием, в том числе и большевики. Созыв Всероссийского Учредительного собрания был провозглашен важнейшей задачей Временного правительства в его декларации от 2 марта 1917 г. 13 марта принято решение о создании Особого совещания по подготовке закона о выборах в Учредительное собрание, которое заработало с конца мая и завершило работу в начале сентября (председательствовал кадет Федор Кокошкин). Положение о выборах было утверждено правительством и предусматривало всеобщие, прямые и тайные, пропорциональные по партийным спискам выборы. Впервые к выборам в России допускались не только мужчи- ны, но и женщины. Для сравнения: выборы в Советы являлись многоступен- чатыми, косвенными, от них отстранялась интеллигенция, предприниматели, духовенство и несоциалистические партии.

14 июня Временное правительство назначило выборы в Учредительное собрание на 17 сентября, а его созыв — на 30 сентября. Справившись с июльскими событиями, правительство 9 августа отложило выборы на 12 ноября,

àсозыв — на 28 ноября. 7 августа начались заседания Всероссийской комиссии по делам о выборах в Учредительное собрание (председатель кадет Н. И. Авинов). Комиссия обеспечивала техническую подготовку и проведение выборов. В сентябре городские Думы и земства приступили к составлению списков избирателей. А в октябре опубликованы кандидатские списки по политическим партиям, причем эсеры (центра и правые) и левые эсеры представлены в едином списке; случаи самостоятельного участия левых эсеров в выборах не будут удачными.

Эсеры надеялись на победу на выборах в Учредительное собрание. Руководившие эсеровской партией правые эсеры (прежде всего философ Н. Д. Авксентьев) исходили из того, что должно быть в идеале, и твердо придерживались принципов народовластия — та партия, за которую проголосует большинство граждан России, и сформирует будущее уже не временное,

àпостоянное правительство. Они заявляли, что успешное функционирование экономики с целью обеспечения армии требует коалиции с буржуазными партиями, а потому не следует создавать правительство только из социалистических партий, и надо не спешить (как предлагали большевики), а основательнее подготовиться к Учредительному собранию (на чем настаивали кадеты). Лидером центрального течения эсеровской партии стал В. М. Чернов.

Эсеры и меньшевики пользовались поддержкой большинства Советов, однако увлеклись подготовкой выборов в Учредительное собрание в ущерб