Преступность работников системы правоохранительных органов

Своеобразным видом «отраслевой» преступности явля­ется преступность сотрудников правоохранительной си­стемы — органов внутренних дел, в частности всех служб милиции, прокуратуры, судов, исправительно-трудовых учреждений, адвокатуры и, конечно, следователей. Об­щество, специально создавшее слой людей, поставлен­ных на борьбу со злом, рассчитывало на то, что уж эти-то люди не будут совершать преступления. Одна­ко заблуждение относительно преступности как явле­ния, стоящего особняком от общества, что есть какие-то «отмеченные печатью зла» люди, удел которых со­вершать преступления, и есть те, кто борется со злом, сам не совершая преступлений, оказалось, может быть, самым разочаровывающим. Создав органы по борьбе с преступностью, человечество одновременно вынуж­дено было защищать себя от преступлений охраните­лей порядка и законности. Достаточно быстро стало ясно, что полиция, адвокатура, суды и прочая часть общества живут и действуют в рамках той же систе­мы общественных отношений, испытывают на себе вли­яние тех же кризисных или конфликтных ситуаций, которые возникают в экономических отношениях, соци­альной сфере, политике, т. е. во всем том, что состав­ляет суть противоречивого развития общества. Поскольку работники правоохранительной системы наделе­ны властными полномочиями, каких не имеют многие должностные лица, то преступность их не только спе­цифична, но и во многих случаях более болезненно от­зывается на функционировании государственного и об­щественного организма, правах и свободах личности. Более того, особенности правоохранительной системы, права ее сотрудников, средства, которыми они облада­ют (например, аресты, осуждение судом, тюрьмы, на­конец, специальные узаконения), тут же привлекли внимание политиков. В борьбе за власть, когда са­мим нужно остаться вне подозрений, они используют как закон, так и систему правоохранительных органов. Впрочем, если эти органы и закон мешали политикам в борьбе за власть, они их отбрасывали, не считались с ни­ми, создавая псевдоправоохранительные органы, иногда законы, а иногда обходясь и без них. История человече­ства полна подобных примеров. Наиболее свежий при­мер — фашистские режимы, и не только они. Печально известны в этом плане и «наши» «тройки», «специальные присутствия», расправы без следствия и суда, чрезвычай­ные законы. Бывал и фарс в рамках закона. Но, заметим, подобные явления и действия достаточно обычны (к сожалению) для борьбы с политическими противника­ми и менее характерны для борьбы с общеуголовной преступностью, хотя и в этом случае к подобным ме­тодам прибегали и прибегают.

В намерения автора не входит анализ преступности этого рода. Однако одно, как представляется, сущест­венное замечание (если хотите — суждение) сделать необходимо. В лексиконе в нашей стране и за рубежом широкое хождение получил термин «политические прес­тупления». Под ними обычно понимали и понимают изменнические и т. л. действия, а также то, что в последние десятилетия именовалось диссидентством, ина­комыслием, превращавшемся и в конкретные деяния, в которых выражалось несогласие с политикой КПСС и Советского государства, резкая критика различных сторон жизни, создание всякого рода не разрешенных в те годы комитетов, печатание книг либо других лите­ратурных произведений за границей и т. п. (ныне име­ются тенденции именовать «врагами перестройки» по­литических антиподов). Все это с легкой руки крити­ков Запада называлось политическими преступлениями, а люди, их совершавшие и осужденные судами, назывались политическими преступниками. Известно, что за подобное СССР подвергался резкой критике, разво­рачивались кампании за освобождение политических заключенных, как говорили еще «узников совести». Всеми возможными средствами наши соответствующие службы и пресса защищались от обвинений. В числе прочего утверждалось, что у нас нет политических преступлений и политических преступников, а есть лю­ди, осужденные за совершение конкретных преступле­ний общеуголовного характера.

Между тем я ставлю под сомнение сам термин «по­литические преступления». В самом деле, ведь в со­ветском уголовном законодательстве нет главы о по­литических преступлениях. Есть глава о государствен­ных преступлениях (еще лучше говорить о преступле­ниях против государства, как это предлагается в про­ектах нового уголовного законодательства). Это — из­мена Родине, шпионаж, диверсии. Но статьи подобно­го рода, как и соответствующие главы уголовных за­конов, существуют во всем мире. Поэтому ничем в данном плане советское законодательство не отлича­лось от другого. В 70-х годах появились статьи, значи­тельно расширившие рамки ответственности за «несог­ласие». Скажем прямо: без достаточных к тому осно­ваний, что и вызвало резкую критику во всем мире, на­ряду с критикой каучуковой формулировки ст. 70 УК РСФСР. Сложилось парадоксальное положение. Кри­тика шла. От нее интенсивно защищались. А между тем ни в теории, ни в законе понятия политического преступления (а значит, политического преступника) не существовало, как нет и сейчас.

В законе имелось положение (даже не столько в законе, сколько в теории), что преступления против государства могут быть совершены по политическим мотивам. Но это совсем другой вопрос. Тем более, что такие преступления могут совершаться и по иным мо­тивам, например корыстным. Беда заключалась еще и в том, что так называемых диссидентов привлекали к ответственности вовсе не по статьям о преступлениях против государства, замаскировав этим истинную цель законодателя (впрочем, не законодателя, а, политичес­ких кругов, злоупотребивших возможностью «испра­вить» законодательство).

Поэтому, по моему мнению, термин «политическая преступность», повсеместно вошедшая в лексикон, вовсе таковой не является. Да и термин этот не юридичес­кий, а политический.

Политическая преступность есть. Но совсем не та, о которой шла речь. Политической преступностью, по­литическими преступлениями следует называть не те действия, которые существуют в законах разных стран в качестве преступлений против государства и, тем бо­лее, не те, что в нашем законодательстве были предус­мотрены для наказания диссидентов и вообще инако­мыслящих, а те деяния политических лидеров разных рангов, которые они совершают в борьбе за власть, репрессируя своих политических противников, даже умерщвляя их, а заодно, «по пути», убирая правых и неправых, поддерживавших их и даже не поддерживав­ших, но сочувствовавших или просто «подвернувших­ся». История показывает нам многочисленные приме­ры подобного рода. В обиходе звучит тезис о том, что насилие — повивальная бабка истории. Эти деяния уголовным законом не наказываются (за редким иск­лючением, когда, опять же, одни политики «убирают» с дороги соперников, «опираясь» на закон, одни прес­тупники карают других преступников, хотя, строго го­воря, если не было суда, то человека нельзя в юриди­ческом смысле именовать преступником). Чаще всего оценка их как преступников приходит поздно. Более того, многие из них, попав в разряд «великих», остают­ся таковыми несмотря ни на что. Их осуждает история, а не суд. Но та же история (она вынуждена это де­лать, ибо жизнь шла вперед независимо от того, какая личность была во главе общества и государства) го­ворит о неоднозначности тех или иных политических лидеров, их деятельности на разных отрезках времени. Политические их преступления получали и получают оценку историков, писателей, пришедших им на смену политиков новых поколений, но криминологически они никогда не изучались, хотя их причины вроде бы лежат на поверхности.

Впрочем, я, вероятно, не прав, считая, что все до­вольно просто и ясно. Ведь те или иные действия поли­тиков, включая преступные по своей объективной ха­рактеристике, нередко являются ответом на такие же действия их противников (хотя могут быть и мнимыми или придуманными из-за страха за свою власть). Бы­вает и стремление «определить» своих противников лю­быми средствами и методами, включая преступные.

Могут быть и иные побудительные мотивы, прямые ли­бо косвенные причины преступного поведения и т. д. Так и уходят из жизни и с исторической арены те, дея­тельность которых и есть, по моему глубокому убеж­дению, в значительной части не что иное, как преступ­ность политиков, политическая преступность в собствен­ном смысле слова. В названной «деятельности» поли­тиков работники правоохранительной системы неред­ко являются соучастниками, исполнителями указаний политических лидеров, совершая конкретные преступ­ления — незаконные аресты, неправосудные приговоры и т. п. Эта непосредственная деятельность нередко с их стороны не носит характера преступлений по полити­ческим мотивам, «высшие соображения» политиков вы­ше разумения конкретных исполнителей беззаконий. Они либо подчиняются политической игре, либо стано­вятся сами ее жертвой. Осуждать их можно, нередко необходимо, а иногда и не нужно, ибо понимать кон­кретную ситуацию также следует.

Признать многих преступниками в правовом смысле тоже нельзя. Они ведь умерли, а мертвых не судят. Но они совершали именно политические преступления, ос­тавшись в период своей жизни ненаказанными. Ход ис­тории неисправим, какие бы зверства при этом ни со­вершались. Все, что может человечество, так это попытаться из уроков истории делать выводы, не повто­рять ошибок и тем более преступных деяний предшест­венников. К сожалению, до сей поры это ему не удает­ся, ибо политические эмоции затуманивают разум. Если наше общество сумеет преодолеть такое противоре­чие, это будет его величайшей заслугой перед челове­чеством.

А может ли вообще быть борьба за политическую и иную власть без жертв, без подавления «противников», если не физического, так морального, которое бывает мучительнее моментальной физической смерти, без преступлений?

Совсем гамлетовский вопрос... Но ведь в истории мы находим на него лишь отрицательные ответы.

После этого отступления от темы вернемся к ней.

Итак, криминологически на какие группы можно разделить преступность работников правоохранитель­ной системы?

Прежде всего оттолкнемся от закона. Ведь он — кон­центрированное обобщение того, что есть в жизни и соответственно в правоохранительной практике. В об­щей форме, так или иначе сформулированные, но в уголовных кодексах любой социально-политической систе­мы имеются главы (разделы, статьи), в которых уста­навливается ответственность за преступления против правосудия. Есть такие главы и в советском уголовном законодательстве. Причем там предусмотрен довольно широкий круг деяний, признаваемых преступными (гл. VIII УК РСФСР, ст. ст. 176—190 и соответствую­щие статьи УК республик). Это: привлечение заве­домо невиновного к уголовной ответственности, вы­несение заведомо неправосудного приговора, решения или постановления, заведомо незаконный арест или за­держание, принуждение к даче показаний, заведомо ложный донос, заведомо ложное показание, отказ или уклонение свидетеля или потерпевшего от дачи показа­ний или эксперта от дачи заключения, понуждение сви­детеля или потерпевшего к даче ложных показаний или эксперта к даче ложного заключения либо подкуп этих лиц, разглашение данных предварительного следствия или дознания, растрата, отчуждение или сокрытие иму­щества, подвергнутого описи или аресту, либо сокрытие или присвоение имущества, подлежащего конфискации. Эти виды преступлений совершаются сотрудниками пра­воохранительной системы. Другие преступления, предус­мотренные в данной главе хотя и направлены против осуществления правосудия, однако совершаются ины­ми субъектами этого вида преступлений.

Противоправная деятельность работников правоох­ранительной системы, кроме этих специфических прес­туплений, может проявляться и в «обычных» хищени­ях или кражах, взяточничестве или должностных зло­употреблениях и т. п. В этих случаях никакой специфи­ки нет. В то же время криминологически преступность работников правоохранительной системы весьма неод­нозначна. Есть преступления одних, которые не могут совершать другие. Очевидно, например, что неправо­судный приговор может вынести только суд.

Для милиции (оперативных ее служб) характерны­ми могут быть (и являются) привлечение заведомо не­виновного к уголовной ответственности, заведомо неза­конный арест или задержание, принуждение к даче по­казаний, понуждение свидетелей или потерпевших к даче ложных показаний или эксперта к даче ложного заключения, в случаях разложения и вступления в контакт с преступниками — разглашение данных предвари­тельного следствия или дознания, отчуждение или сок­рытие имущества, подвергнутого описи или аресту, ли­бо сокрытие или присвоение имущества, подлежащего конфискации. В то же время, скажем, должностные преступления сотрудников милиции бывают весьма специфичны по характеру и способу их совершения. Речь идет о сокрытии преступлений от учета, наиболее, пожалуй, распространенном виде преступлений по должности, вызванном к жизни, в числе прочего, прак­тикой оценки деятельности милиции, толкающей ее ра­ботников на это преступление (в той или иной степе­ни мы уже говорили об этом). Конечно, названное преступление могут совершать и следователи, и проку­роры, но наиболее характерно оно для работников ми­лиции.

Может быть, самыми трагичными для сотрудников правоохранительной системы и милиции, в частности, являются преступления, связанные с наличием психо­логии, согласно которой они — представители власти (если не сама власть), им «все можно», им все должны подчиняться, даже если их требования противоречат закону и возложенным на них функциям. Таким дейст­виям, к тому же, сопутствуют грубость, пренебрежение к личности, что вызывает активное сопротивление тех, кто с подобным сталкивается. И нередко действия ми­лиции вызывают столь же активное противодействие, тоже преступное по своему характеру. В то же время нельзя не сказать о том, что действия сотрудников ми­лиции, переходящие грань дозволенного и законного, могут быть обусловлены (и часто именно этим обус­ловлены) недостаточной правовой их защищенностью (не говоря уже о технической невооруженности, кото­рая, кстати, тоже, хотя и косвенно, толкает на действия, находящиеся на грани законного и незаконного). Это — один срез подобного рода преступности. Другой же стороной данного процесса является нередко воспи­тание (или самовоспитание) сотрудников милиции в духе того, что они — борцы со злом и за справедли­вость. А со злом можно вести борьбу практически лю­быми средствами. Отсюда применение ими незаконных методов в работе, «выбивание» нужных показаний и т. п. Причем оправдание этого считается чем-то естест­венным: ведь с помощью таких методов удается изоб­личить действительных преступников. Но какой ущерб авторитету органов, ведущих борьбу с преступностью, наносится?

Выбор «легкого» пути, кстати, не только ведет к потерям, когда сотрудники осуждаются за различного рода злоупотребления, но подрывает идею профес­сионализма: он требует труда, а злоупотребления мо­жет совершать недоучившийся ремесленник, добив­шийся на первых порах «успехов» и привыкший к ним. В психологической атмосфере недооценки профессионализма и наличия набора сложившихся в практике «легких» методов воздействия на людей, попавших в сферу «деятельности» подобных работников, нужно ис­кать причины преступности работников милиции (в чис­ле прочего, конечно).

Не меньшей трагедией для сотрудников милиции является то, что они подвержены обратному влиянию самого преступного мира. Они видят зло насильствен­ной преступности и сами привыкают к применению на­силия.

Другие наблюдают, как стремительно обогаща­ются те, с кем милиция должна бороться. И не только обогащаются, но и пользуются влиянием в обществе, определенных его кругах, во всяком случае. Знаю по опыту своих сослуживцев, что, дотронувшись до таких деятелей, можно пострадать от начальства. Наконец, не выдерживают посулов и подачек «сочувствующих тяжелому труду работников милиции» жуликов. Иног­да складывается обстановка, когда сотрудники посту­паются своим долгом. Отсюда столь позорные для пра­воохранительной системы взяточничество, поборы и другие подобного рода преступления. Крайним же вы­ражением падения является сращивание с преступным миром, предательство дела, которому служишь.

С теми или иными нюансами, отражающими специ­фические особенности различных служб милиции, со­вершаются преступления сотрудниками уголовного ро­зыска и наружной службы, ГАИ и паспортных аппара­тов и т. д. Кстати, скрытым от глаз, но в то же время широко и всем известным срезом весьма распространен­ной «мелкой» (если можно назвать мелким преда­тельство долгу) преступности являются поборы со сто­роны работников ГАИ с водителей на дорогах и трас­сах. Иногда это похоже на эпидемию, с которой очень трудно бороться. Вот где демонстрация «силы власти» и ее глубокого падения. Страдают этим и паспортные аппараты. Причем изобличить и тем более доказать эти преступления отнюдь не легко.

Сказанное не исчерпывает проблемы, однако дос­таточно ясно, на мой взгляд, свидетельствует о многоликости преступности (в криминологическом плане, ес­тественно) этого рода.

Преступность следователей (МВД и прокурату­ры) имеет в истоках своих много общего с тем, что уже сказано. Можно лишь отметить ее особен­ности.

Следователи нередко становятся зависимыми от ранее принятых решений, скажем, задержаний или ареста, произведенных работниками милиции и санкци­онированных прокурором. Приняв, допустим, непра­вильное решение опрометчиво или намеренно, ради «по­казателей» борьбы с преступностью, сотрудники, со­вершившие подобное, оказывают моральное давление на следователя, которое не каждый может выдержать. Кроме того, иногда срабатывает корпоративная соли­дарность — работать-то и впредь нужно совместно. Так складывается порочная цепочка ложно понимаемых интересов дела. Особенно трудно в таких ситуациях сле­дователям, не имеющим опыта.

В то же время следователи подвержены деформа­циям, так сказать, самостоятельного характера. Попа­дая на дорогу, «ведущую к славе», особенно когда в поле зрения следствия попадают люди, обладающие властными полномочиями или руководители партийно­го (ныне — партийных!), государственного, хозяйствен­ного аппаратов, они либо игнорируют одни виды дока­зательств ради других (конечно, прежде всего изобли­чающих), либо «подтягивают» их под «свою» версию. Обвинительный уклон, царивший в следствии со вре­мен Сталина (впрочем, и раньше, когда одна лишь при­надлежность к свергнутому классу была достаточна для практически любого обвинения, а в общеуголовной прес­тупности — прежняя судимость), стал тем пороком следствия, который не преодолен и поныне. В условиях напряженных социальных ситуаций и кипящих полити­ческих страстей такая «позиция» следователей особен­но опасна. Между прочим, именно это было характерно для обстановки времен борьбы с «врагами народа». «Общественное мнение» было соответствующим обра­зом «подготовлено», инспирировано «(всеобщее негодо­вание», а результат достаточно хорошо известен. Голос разума в таких ситуациях подавляется. Правду слушать (и слышать) никто не хочет. Так, борьба с преступностью (действительной или мнимой) оборачи­вается преступлениями еще более опасными. Полити­ки преследуют свои цели в этой мутной воде, карье­ристы-следователи — свои. А вера в правосудие подры­вается. Хорошо, если бы ныне ни громкие голоса, от­куда бы они ни исходили (особенно от «популистов»), ни «разоблачения прессы» не останавливали скрупулез­ного поиска истины, доказательств. Однако игра на ис­кусственно подогреваемой ненависти к «начальству» («аппарату») — реальность периода перестройки. Прет­ворение в жизнь идеи истинной независимости (процес­суальной, естественно) следователя, суда, усилия про­курорского надзора и контроля, а на этой основе при­нятие законных и справедливых решений — вот тот путь, который может привести к уменьшению преступ­ности в правоохранительной системе.

Наступательность следователя (без нее невозмож­но разоблачать преступников) должна в то же время сочетаться с трезвой оценкой добываемых доказа­тельств, ибо следователь обязан, наряду с доказыва­нием преступления, не допустить обвинения невиновно­го. Наверное, это — самое трудное в профессии следо­вателя. Переход грани в ту или другую сторону чреват тем, что или преступник не будет изобличен и зло вос­торжествует, или невиновный будет обвинен и зло, но другого рода, опять восторжествует. С точки же зре­ния интересов общества и с позиции охраны прав чело­века издавна существует принцип, согласно которому лучше, если ни один невиновный не будет привлечен к уголовной ответственности и раздавлен машиной юс­тиции.

Забвение этого принципа ведет к преступлениям, присущим лишь сотрудникам правоохранительной сис­темы.

Особая роль прокурора как блюстителя законнос­ти в широком смысле слова и применительно ко всем стадиям борьбы с преступностью определяет особую нетерпимость к совершению преступлений представите­лями прокурорской системы. Их преступность — это и незаконные задержания и аресты (точнее, санкцио­нирование их), и создание искусственных доказательств обвинения, особенно в стадии рассмотрения уголовных дел в судах, и стремление «не замечать» преступлений, совершаемых работниками милиции, следствия, адво­катами и судами. И судами тоже, хотя статус незави­симости судов определяет их особенно высокую роль в правоохранительной системе. Принижение роли про­курорского надзора, если мы хотим, чтобы идея право­вого государства была не словами, а делом, недопус­тимо. Как недопустимо и любое должностное преступ­ление прокурора. А он может совершать преступления по должности, брать взятки, отвечая за это как любое должностное лицо. Однако криминологически долж­ностные преступления прокурорских работников имеют свою специфику. Причины же их, как и формы прояв­ления, лежат в той же сфере, что и работников право­охранительной системы вообще.

Ранее мы рассматривали особенности преступности в местах лишения свободы. Однако преступность там может складываться и из преступлений, совершаемых сотрудниками этих учреждений МВД. Их преступления в уголовно-правовом смысле ничем не отличаются от преступлений должностных лиц вообще, но по характе­ру и криминологическим характеристикам они тоже имеют свои особенности. Эти особенности определяют­ся местом исправительно-трудовых учреждений в пра­воохранительной системе. Выше об этом говорилось. Здесь же подчеркну следующее. Преступления сотруд­ников мест лишения свободы особенно опасны тогда, когда они практически подрывают саму основу сущест­вования и функционирования этих учреждений. Речь идет о передаче заключенным наркотиков, всяких зап­рещенных предметов, о небрежном исполнении своих обязанностей, когда, скажем, на предприятиях ИТУ изготавливается оружие, а сотрудники не пресекают этого, когда нарушаются принципы воспитательной ра­боты и сотрудники становятся на сторону конкретных группировок заключенных, творящих «суд и расправу» над другими заключенными на глазах у воспитателей и надзорсостава. Ненадлежащее исполнение своих слу­жебных обязанностей сотрудниками этих учреждений вызывает к жизни и специфические для мест лишения свободы преступления типа побегов. Жестокость же и попрание прав заключенных, издевательство над ними (что не равно требовательности и в необходимых слу­чаях жесткости и решительности) может вызывать волнения и бунты заключенных. В то же время у меня вызывает реакцию отторжения позиция отдельных средств массовой информации, которые «смакуют» «нес­частную жизнь» заключенных, чуть ли не сетуют на то, что их охраняют, да еще с оружием, да еще могут при­менять за нарушения режима принудительные меры, да еще «строго содержать» и т. п. При этом льются слезы вокруг сказок, рассказанных совсем не глупыми заключенными доверчивым журналистам. Надо быть гуманными. Нельзя допускать тех издевательств, ко­торыми полна история этих учреждений за все годы Советской власти. Но нельзя забывать, что осужден­ные — носители конкретного зла, подчас непоправимо­го. О психологической атмосфере, царящей в назван­ных учреждениях, я уже писал. Это надо иметь в виду для криминологической оценки преступлений, соверша­емых сотрудниками исправительно-трудовых учрежде­ний.

Благородная деятельность адвоката тоже омрача­ется немалым количеством поборов с клиентов и взя­точничества, что очень трудно выявляется и доказыва­ется из-за специфического положения адвокатов и их взаимоотношений с клиентами. Противоречивость са­мой фигуры адвоката в правовой системе как защитни­ка интересов своих клиентов, главным образом, совер­шивших преступления, и в то же время человека, приз­ванного охранять закон и законность, определяет и его социальное лицо, но оказывает влияние, в случаях не­добросовестности адвокатов, на характер совершаемых ими преступлений. А эти преступления, не только взя­точничество, но и разглашение следственной тайны, и посредничество во взяточничестве, например судьям, и «консультирование» коррумпированных должностных лиц, расхитителей и других, как уйти от ответственнос­ти, и т. п.

В США, как автору рассказывали руководители Американской Ассоциации адвокатов, есть две самых нелюбимых гражданами профессии: врачи и адвока­ты, каждый из которых по-своему оказывает услуги людям по непомерно высоким ценам, которые, к тому же, не всегда могут квалифицироваться как взяточни­чество.

Все, что я написал о преступности представителей правопорядка в нашей стране, практически сходно, а иногда и один к одному совпадает с преступлениями сотрудников этой системы в любой другой стране. В этом нетрудно убедиться, не только познакомившись с трудами западных криминологов, но и прочитав много­численную художественную и детективную литературу, посмотрев теле-, кино- и видеофильмы.