Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Эмотивная лингвоэкология современных и древних текстов. Коллективная монография
.pdf
Наша гипотеза состоит в том, что любой автор (современный или
древний), создавая художественный текст, тщательно отбирает языковые средства, чтобы воздействовать на читателя эмоционально и получить адекватный отклик. Другими словами, в нашем понимании, автор стремится создать экологичный эмотивный художественный текст.
Древний текст – это всегда ограниченный, замкнутый текст, созданный автором в определённое время, в определённых литературных
традициях, при этом часто записанный в другую эпоху, при других орфографических, стилистических и литературных нормах.
При таких условиях возникают значительные трудности в определении эмотивности и экологичности древнего текста. Это и проблема
авторства текстов, времени их создания, времени письменной фиксации, роли переписчика текста, предполагаемой реакции аудитории на
текст в период его создания и в период записи.
При определении эмотивности и экологичности текста современная
эмотивная лингвоэкология опирается на лексикографическое данные
и контексты, так как анализ значений слова (понятийного, денотативного, эмоционального, функционально-стилистического [Шаховский,
1987: 237–243] в тексте позволяет исследовать истинные и транслируемые интенции / мотивы автора, которые и отвечают за экологичность.
Действительно, чтобы определить эмотивность и экологичность
текста, следует обратиться к эмотивной лексике.
Выявление эмотивного значения у слова вызывает значительный
научный интерес. По мнению В.И. Шаховского, слова, выражающие
эмоции, могут раскрывать эмотивное значение в художественном тексте и быть положительными, отрицательными или амбивалентными.
Нейтральные слова могут также приобретать эмотивное значение в
определённом контексте [Шаховский, 2016: 24–25]. Другими словами,
эмотивное значение слова проявляется в контексте, что представляется очевидным с точки зрения синхронного состояния языка.
Однако с точки зрения диахронии, данный вывод не столь очевиден. По нашему мнению, эмотивное значение наряду с денотативным
присутствует в слове изначально. Исследователю необходимо выявить
эти значения, что довольно затруднительно, так как словари не только
не фиксируют эмотивное значение слова, но и само денотативное значение древних слов вызывает дискуссии и споры учёных.
Следовательно, для определения экологичности древних текстов
необходимо, во-первых, отобрать те древние тексты, которые являются
эмотивными. Во-вторых, установить критерии, по которым можно вы-
161
явить древнюю эмотивную лексику. В-третьих, рассмотреть контексты
употребления такой лексики для подтверждения экологичности этих
контекстов для аудитории. В-четвертых, определить условия, при которых древний текст может считаться экологичным.
Изучение древних культур требует от учёных чёткого понимания
всей бесконечно сложной и разнообразной действительности, отдалённой от нас во времени и пространстве. Для успешного решения проблемы недостаточно просто привлекать и анализировать все имеющиеся данные об этой культуре или переработать их в систему более или
менее общих понятий, доступных современному человеку. Основной
задачей исследователя является выявление специфики или индивидуальности, которая была характерна именно для исследуемого периода и этноса.
К сожалению, недостаточность материала и его фрагментарность
часто приводят к соблазну распространить результаты исследования
одной культуры на сходные или существовавшие в одном временнóм
отрезке другие древние культуры. «В результате такого описания создаётся некая внеисторическая и вненациональная ахрония, уничтожаются время и история, теряется национальная специфика» [Болотов,
Пильщиков, 1994: 41].
Чтобы избежать интерполяции современных представлений об эмотивности и экологичноти текстов на древнеанглийский материал, необходимо определиться, какие древнеанглийские тексты можно считать эмотивными и экологичными.
На наш взгляд, вопрос экологичности древнеанглийских текстов
остается открытым и трудно решаемым, так как требует их соотнесения с конкретным событием, эпохой, автором, аудиторией, для которой они создавались и другими факторами.
Действительно, проблема датировки создания и записи письменных памятников, а также времени их включения в основные рукописи обсуждается учёными не одно десятилетие. Важность соотнесения произведения с конкретной эпохой помогает правильно понимать
и интерпретировать текст в соответствии с историческим контекстом,
что является одним из ключевых признаков для понимания экологичности текста.
162
За последнее время количество работ, посвящённых датировкам как
древнеанглийских текстов, так и рукописей, значительно возросло, что
позволяет говорить о более или менее аргументированных временных
рамках их создания. Точность датировки стихотворения могла бы не
только помочь чётче определить его форму и содержание, но, с учётом
традиции написания и исторического контекста, установить пределы
его интерпретации, что является одной из важнейших задач при выявлении специфики восприятия древнего текста как экологичного его
современниками. То, что экологично для нас, неэкологично для современника древнего текста. И наоборот, как это отмечалось ранее в разделе о художественной литературе прошлого в главе 1.
К сожалению, возможность определения даты создания и записи
древнего поэтического текста сопряжена с рядом трудностей. Отметим
только часть из них. Например, с точки зрения исторического анализа,
наиболее важной проблемой является соотнесение описанных в произведениях событий и героев с реальными историческими личностями и
фактами, а также возможное заимствование эпизодов из ранних произведений в более поздние. Для древнеанглийской литературы об исторических датах можно говорить только в нескольких случаях: «Гимн
Кэдмона» (ок. 680 г.) и «Предсмертная песнь Беды» (735 г.) являются
вставками на древнеанглийском языке в латинских хрониках, а «Битва при Брунанбурге» (ок. 937 г.) и «Битва при Мэлдоне» (ок. 991 г.) соотносятся с конкретными историческими событиями [Смирницкая,
1982: 171–232]. С точки зрения поэтической традиции и языка, возникает ещё больше проблем при датировке текста: невозможность учесть
влияние индивидуального таланта автора, который зачастую неизвестен, на создание произведения в рамках поэтической традиции, учитывая, что сама эта традиция описана на основе сохранившихся рукописей, что не позволяет отделить новаторство сочинителя от унаследованных поэтических формул.
Это лишь небольшой список проблем, с которыми может столкнуться исследователь при определении экологичности текстов для
древней эпохи и этноса.
В то же время, выявление эмотивных текстов не вызывает особых
трудностей, так как любой художественный текст по своей сути эмотивен, потому что одна из интенций автора текста – эмоциональное
воздействие на аудиторию.
Действительно, поэтические тексты обладают наибольшим эмотивным потенциалом. В связи с этим, из всего древнеанглийского корпуса, а это более 3 тыс. текстов, или 3,5 млн. словоупотреблений [дан-
163
ные по CEEL, 1995, p. 101]
1
, для нашего исследования будут актуальны только поэтические произведения, так как для них характерна высокая эмотивная плотность, которая усиливает воздействующую силу
стихотворения [Филимонова, 2015: 57].
Для выражения категории эмотивности в текстах художественных
произведений используются различные средства языка: фонетические,
графические, морфологические, синтаксические и т. д. Лексические
средства занимают ключевое место среди эмотивных средств языка
[Эбзеева, Ленько, 2016: 142].
На фонетическом уровне высокий эмотивный потенциал древнеанглийского стиха достигался спецификой стихосложения, основанного на аллитерации. Аллитерационный древнеанглийский стих продолжал континентальную древнегерманскую поэтическую традицию,
в основе которой лежало словесное ударение, фиксированное на первом слоге и приходящееся на начально-корневую морфему, семантически нагруженную.
Аллитерационный стих характеризовался клишированностью фразеологии, синонимичностью и многозначностью, при этом жанровое
разнообразие не исключало единообразия.
Богатая синонимия, детализирующая ключевые понятия эпического мира, с одной стороны, и многозначность, объединяющая различные смысловые пласты (культурные, временные и т. д.), с другой, позволяли создавать сложные формульные словосочетания в рамках уна-
2
следованных традиций
.
Владея формульной техникой, эпический поэт мог создавать новые сочетания по готовым моделям, которые при этом не ограничивали возможность варьирования. Однако варьирование не было безграничным, так как было ограничено не только набором инвариантных
моделей, но и корпусом поэтических слов, используемых в них. Значение поэтического слова зарождалось в эпической формуле посредством ассоциативных связей, а сами формулы могли образовывать аллитерационные ряды.
Формульность эпического стиха накладывала некоторые ограничения на автора, не позволяя ему импровизировать и стремиться к оригинальности, а следовать традиции [Смирницкая, 1982].
1
Согласно подсчётам Э.Г. Стэнли, соотношение древнеанглийской прозы и
поэзии выражается пропорцией 10:1 [Stanley, 1971: 385–386].
2
Аллитерационная поэзия как особый тип творчества является отражением каких-то важных свойств сознания средневекового человека [Смирницкая,
1982: 32].
164
Необходимо подчеркнуть, что поэтический словарь включал не
только собственно поэтическую, но и общеупотребительную лексику. При этом общеязыковые значения в поэтических синонимах часто
могли сглаживаться. «Примеры хорошо известны: так, различия между
формами водной поверхности могли быть сколь угодно важными для
повседневного опыта древнего германца, но в поэзии др.-англ. sund (ср.
др.-исл. sund ‘пролив’), brim (ср. др.-исл. brim, в прозе ‘прибой’), mere
(в др.-англ. прозе ‘стоячая вода, болото, озеро’) уравнены как обозначения идеальной морской стихии, подобно трём десяткам других синонимов той же системы» [Смирницкая, 1994: 232]. Более того, поэтические синонимы могли передавать новую информацию.
Таким образом, древнеанглийский стих включал в себя целый набор
средств эмоционального воздействия на аудиторию, как фонетического, так и лексического уровня, а именно: аллитерацию, особый вокабуляр, формульность выражений, богатую синонимию, слова-композиты
и перефразы.
Эпический герой и эпическая картина мира описывались не только через субъективно-эмоциональное представление конкретного автора, но и через многовековую традицию стихосложения, которая воспринималась аудиторией как эталон и норма.
Можно предположить, что следование автора древнеанглийского
поэтического произведения эпической традиции служит одним из критериев экологичности текста. Соответственно, отклонение от традиции
делает текст неэкологичным. К сожалению, такой вывод не столь однозначен, так как нам не известно отношение древнеанглийской аудитории к нарушению канона: воспринимался ли такой текст как неэкологичный или указывал на мастерство автора и одобрялся слушателями?
Ответ на этот вопрос остаётся открытым и труднорешаемым при современном уровне наших знаний. Мы можем лишь спекулировать на эту
тему, выдвигая предположения и предлагая логические умозаключения.
Как отмечалось выше, одним из критериев эмотивности текста является наличие в нём эмотивной лексики.
Основная трудность отбора эмотивной лексики состоит в том, что
в древнеанглийских лексикографических источниках слова иногда отмечены пометами «поэтизм» или «прозаизм», однако такое обозначение является условным, так как слова, встречавшиеся по преимуществу в прозе, могли быть представлены в поэзии и наоборот.
Кроме того, хотя современные словари по древним языкам и стремятся отразить все значения, зафиксированные в письменных памят-
165
никах, однако часто дают не толкование, а современный термин, который не только не отражает древнее значение, но иногда может ввести в заблуждение.
Очевидно, что в современных словарях не фиксируются те значения слов, которые отражали неизвестные нам культурно-языковые особенности. Более того, древнее слово могло объединять несовместимые
в современных языках значения. В зависимости от контекстуального
окружения у древнего слова могло проявляться значение, не зафиксированное в словаре.
Действительно, «каждое слово в каждый момент языковой эволюции обладает определёнными семантическими достоинствами, известными носителям языка, на основе которых можно толковать изменения,
задаваемые различными контекстами» [Martinet, 1983: 3]. Так, исторический процесс христианизации привёл к переосмыслению значений части слов, обозначавших конкретные предметы и явления, и использованию их в религиозных текстах с новым значением. Сравните, к примеру, др.-англ. halig ‘невредимый’, ‘крепкий’, ‘здоровый’, которое в религиозных текстах приобретает значение ‘святой’, ‘избранный’ [Колокольникова, 2009: 52].
По мнению М.И. Стеблина-Каменского, древние слова представляют собой «символы, приспособленные для выражения чего-то в сознании человека далёкой от нас эпохи, сознании, совсем не похожем
на наше. Значения слов древнего языка всегда в большей или меньшей
степени не совпадают со значениями соответствующих слов современного языка» [Стеблин-Каменский, 1971: 7].
Таким образом, с учётом вышесказанного, вопрос определения эмотивного потенциала древнего слова требует иного подхода.
На наш взгляд, необходимо выделить критерии, по которым мы можем с большей степенью уверенности говорить об эмоциональном потенциале древнего слова.
Одним из критериев отбора эмотивной лексики может быть ее при-
3
надлежность к социально значимой лексике
, то есть к словам, которые презентируют важные и актуальные для человека стороны жизни
конкретного общества в конкретную историческую эпоху. Социально
значимая лексика не может быть эмотивно нейтральной. Это связано с
эмоциональными импликациями, в которых социальным опытом обобщены и закреплены типизированные ассоциации и реакции в семантике
3
Под социальной лексикой понимается множество слов и выражений, служащих обозначениями объектов и явлений жизни социума, а также человека с позиции его социальных характеристик – статусов, ролей и др. [Блинова, 2017: 10].
166
социальной лексики, когда «явления социальной жизни человека получают эмоционально-оценочное осмысление» [Плотникова, 2016: 579].
Можно предположить, что в отдаленные от нас эпохи эмоциональные реакции человека также оказывались закреплёнными в социально значимых понятиях и проецировались на лексическую семантику
слов, соотносимых с этими понятиями. Однако невозможно говорить
об эмотивности древней социальной лексики, не обращаясь к реконструкции её денотативного значения.
Традиционно под семантической реконструкцией в сравнительноисторических исследованиях понимается процедура восстановления
древнего или прежнего значения слова [Трубачёв, 2004: 123]. Основная трудность при реконструкции древних значений состоит в том,
что тексты для анализа не только отдаленны от нас во времени и пространстве, но и написаны в рамках другой традиции. Следовательно,
только тщательное изучение контекстов, в которых слово встречается
во множестве употреблений, дает возможность реконструировать значение древнего слова, а затем верифицировать его этимологическими,
типологическими, а также экстралингвистическими данными: историческими и археологическими исследованиями [Сорокина, 2013].
Вторым критерием определения эмотивной лексики выступает
принадлежность слова к поэтическому вокабуляру. Более того, включение слова в поэтическую эпическую формулу усиливает его эмотивный потенциал.
Эпическая формула определялась как «группа слов, регулярно используемая в одних и тех же метрических
4
условиях для выражения
данной основной мысли» [Лорд, 1994: 43].
По мнению А. Клейнера, элементами формулы являются: «синтаксическая структура (формула – это группа слов), метрическая структура (она регулярно используется в одних и тех же метрических условиях) и значение (формула используется для выражения данной основной
мысли)» [Клейнер, 2010: 20].
В то же время, «для понимания устно-поэтической техники существенны, может быть, не столько сами формулы, сколько различные
модели, лежащие в их основе, и способность сказителя образовывать
новые высказывания по этим моделям» [Лорд, 1994: 58].
4
Размер стиха (метр, метрическая схема) – это число и порядок чередования
ударных и безударных слогов в стопах силлабо-тонического стиха. Размер стиха
получает своё название от названия стопы. Стопа – это условная единица меры
античного стиха, которая предполагает определённую комбинацию долгих и кратких слогов. Повторение таких стоп образовывает стих – стихотворную строку.
167
Сказатель как автор, «для быстрого, безостановочного сложения
песни», решает, подставить ли в метрическую позицию имеющуюся формулу или, руководствуясь правилами грамматики данного естественного языка и метрики, видоизменить её [Клейнер, 2008: 289–290;
Клейнер, 2010: 23].
Певец «не просто жонглирует застывшими выражениями. Напротив, нетрудно увидеть, что он использует такое выражение потому,
что оно удобно и отвечает его нуждам, однако оно вовсе не неприкосновенно. Если это выражение обладает какой-то степенью стабильности, то лишь в силу своей практической полезности, а не якобы присущего сказителю ощущения, что его невозможно или не должно видоизменять. Такое выражение тоже можно подогнать к контексту. Сказитель при создании стихов не скован формулой: формульная техника
возникла для того, чтобы служить его мастерству, а не для того, чтобы
его поработить» [Лорд, 1994: 82].
Смысл формулы не выводится из суммы значений составляющих её
элементов, но определяется значением ядерного слова. Следует особо
подчеркнуть, что варьирующиеся слова при ядерном слове не являются
синонимами, но и не противопоставляются друг другу. Все они характеризуют эпического героя, акцентируя тот или иной социальный статус.
По мнению Н.Ю. Гвоздецкой, формула может рассматриваться как
словесное отображение стереотипной ситуации и стереотипного характера поведения, воспроизводимость которого поддерживает социальные связи и устои общества [Гвоздецкая, 2016: 170].
Сами формулы, в качестве единиц поэтического языка, «наделяются специфическим для него значением в составе более крупных сюжетных единиц, также специфических для данной традиции, то есть эпических тем». Формулы задают структуру темы или расположение тем
в произведении [Клейнер, 2010: 35–36].
Таким образом, принадлежность слова к эпическому вокабуляру
или его включение в метрическую формулу, которая усиливала эмоциональное воздействие на слушателя, является еще одним критерием эмотивности древнего слова.
Следующим критерием отбора лексики, позволяющим выявить эмотивный потенциал, является происхождение слова.
По нашему мнению, эмотивное значение, наряду с денотативным,
присутствует у социальной лексики изначально, что должно подтверждаться этимологией слова. Со временем носители языка перестают воспринимать эмотивность, а словари фиксировать её. Эмотивное значение начинает проявляться только в контексте.
168
Следует понимать, что автор выбирает слова в художественном тексте сознательно, а не случайно. Он интуитивно чувствует эмотивное
значение слова, раскрывающееся в определённом контексте.
Таким образом, чтобы установить экологичность древнего текста,
необходимо, во-первых, из всего корпуса древнеанглийских текстов
отобрать только поэтические произведения, которые обладают высоким эмоциональным воздействием на читателя. Во-вторых, слово для
исследования должно быть социально значимым для англосаксонского общества, входить в поэтический вокабуляр и быть частью метрической формулы, этимологически обладать положительным эмотивным потенциалом.
Учитывая, что объём поэтических текстов достаточно велик, в нашем исследовании мы ограничимся контекстами, в которых будет присутствовать отобранное нами социально значимое эмотивное слово.
3.3.1.Выбор лексемы для исследования
Анализ древнеанглийского поэтического словаря на предмет соответствия перечисленным выше критериям позволил обратить внимание на др.-анг. gedryht ‘A host, company, band of retainers’, множество,
компания, группа вассалов’ [Bosworth, (n.d.); DOE (n.d.)].
С точки зрения структуры, др.-анг. gedryht / gedriht восходит к гер-
манской праформе *gedruhti-, образованной от *druhti- ‘host, retinue,
воинство, свита’ [Kroonen, 2013: 104] и префикса *ge- со значением
‘совместность, коллективность, сходство, имеющие особые отношения’ [Durkin, 2011: 100]. Сравните: þaér se góda sæt Béowulf Géata be
þaém ge-bróðrum twaém (Beow. 1190). ‘Беовульф Гаутский сидел рядом с двумя (Хредриком и Хродмундом) братьями’ (пер. Е.А. Сорокиной). Другими словами, др.-анг. gedryht / gedriht представляло собой
объединение людей, связанных единым родом деятельности или особым социальным статусом.
В свою очередь, прагерманское *druhti- возводится к и.-е. *dhereugh-
< *dher-: *dherə- ‘держать, поддерживать, подпирать’ [Pokorny, 1959:
252–255]. От этого корня произошло и.-е. *dhereuo- ‘дерево’; ‘надёж-
ный, верный’ [Трубачёв, 2006: 172]. Прочность и надежность чётко прослеживаются в значении славянских и балтийских слов: слав. *drougo- >
169
drugъ ‘верный, сообщник, товарищ’ > лит. draũgas ‘друг, товарищ’; ла-
тыш. draugs ‘друг’, рус. друг [Черных, 1999: 271], а также в скр. dhŗ´ti
‘упорство, твердость’, dhŗta-varta bah ‘верный обету, преданный’. Един-
ство и совместность отмечены в рус. дружина; лит. sudrugti ‘присоединиться’, draugóvė ‘дружина’, др.-прусск. draugi-waldunen ‘сонаслед-
ник’ (вин. падеж); скр. sadharana ‘совместный, общий’; др.-брет. drong
‘сходка’; др.-ирл. drong ‘толпа, отряд’; гот. driugan ‘исполнять военную
службу’ [Фасмер, 2003: 543; Кочергина, 2005: 308, 723].
По мнению В.В. Левицкого, семантическое развитие и.-е. корня, к
которому восходит праформа *druhti-, могло иметь несколько направлений: «‘быть твердым, прочным > надёжный, верный > друг, товарищ > товарищ по борьбе, воин > воевать, трудиться’, или ‘быть прочным, твёрдым > сильный, смелый, храбрый > воин, товарищ по борьбе > воевать, трудиться’. Хорошо известна и обратная связь: ‘труд >
воинский труд’. Семы ‘дружина’, ‘князь’, ‘свита’ являются вторичными» [Левицкий, 1994: 67].
Таким образом, с учётом структуры и этимологии слова, можно
предположить, что др.-анг. gedryht / gedriht обладало эмотивным потенциалом с явно выраженной положительной коннотацией.
До настоящего времени не существует единой точки зрения на значение праформы *druhti-. Традиционно, учёные соотносят её значение
с военной сферой и латинским словом comitatus, термином, использованным Тацитом для описания особого военного института древних
германцев, основанного на отношениях, с одной стороны, партнёрских,
с другой – иерархических [Тацит, 1993: 242–243; Vries, 1957–1961: 85;
Pokorny, l959: 254; Johannessohn, 1956: 516].
По мнению Дж. Линдоу (John Lindow), германские comitatus были
группой людей, которые добровольно присоединялись к вождю, тем самым создавая связь между вождём и каждым вассалом, а также между
всеми членами группы, действующими как единый коллектив. Эта группа обеспечивала славу и честь избранному вождю и, в некоторой степени, себе, как в мирное, так и в военное время. Их основная функция
заключалась в том, чтобы сражаться на поле битвы и, если это было необходимо, отдать жизнь за своего избранного лидера [Lindow, 1975: 11].
Однако, подчёркивая верность лидеру сообщества его членами, Тацит никогда не использовал латинское слово des ‘вера, доверие’, которое являлось важнейшим существенным элементом в римских взаимоотношениях между лидером и его подчиненными [Bazelmans, 1991:
116]. Это наводит на мысль, что, возможно, Тацит не пытался описать
конкретный древнегерманский военный институт, а иллюстрировал
170
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]