Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Творчество русских романтиков (К. Н. Батюшков, А. С. Пушкин, Ф. И. Тютчев). Учебник
.pdf
приятием Пушкиным закономерностей мирового искусства. Русская сказка, интересовавшая уже автора «Руслана и Людмилы»34,
полиметаморфична, и ее особенно полному усвоению поэтомромантиком предшествовало по-новому глубокое восприятие произведений Овидия и Апулея. Оно было связано у Пушкина также
с прочувствованием и преодолением кризисности романтического
мироощущения, выраженной в лирике 1823–1825 годов. В пушкинской библиотеке сохранились издания обоих поэтов, в которых содержатся их «Метаморфозы». Эти произведения оказали особенно
сильное влияние на Пушкина.
В графике поэта нередко видим двойственность облика изображаемого как представление этапа метаморфозы или метаморфозы совершившейся. Художник рисовал себя в виде арапа, лошади, монаха, женщины, Поэта, дворцового скорохода, провинциала,
старика, безумца, в виде всадника в бурке и с пикой, в виде турка с саблей. Вот он горец в бараньей шапке, здесь он друг Онегина и стоит рядом с ним в виду Петропавловской крепости. Вот он
поэт Данте или немец Шульц. Пушкин изобразил себя и в виде деятелей Французской революции, а также похожим на Вольтера,
а также имеющим курносый нос. Его дядя Василий Львович на нескольких портретах, нарисованных рядом, превращается из бодрого мужчины в хилого старика, его друг Кюхельбекер на шести рядом расположенных портретах весел, серьезен, грустен, задумчив
и – мертв; поэт зарисовывает некоего юношу одновременно в профиль и анфас. Его Тритон, как и в мифе, человек и рыба, его сирена женщина и еще птица, и она же император Александр I35. Его
дирижер взмахнул скрипичным смычком, как дирижерской палочкой, а держит ее так, словно она казачья шашка или, скорее,
тесак, и она, действительно, уже не смычок (хотя, по-прежнему,
и смычок тоже), и у нее широкое, слегка изогнутое лезвие и прорисован эфес. В одной из жанровых сцен офицер имеет хвост,
его нога в туфле, сверху же пририсовано копыто, а ниже показан скелет в сюртуке и со шпагой. На других рисунках друг поэта Вяземский представлен в виде церковного старосты, а Плетнев –
в виде гробовщика Прохорова, скульптура Фальконе утеряла седока, кухарка бреется, а Геракл рвет волосы на голове Воронцова. Кот
71
нарисован в очках, как и Ушакова, сидящая перед ним, кот лежит
на руках одетой Ушаковой в виде муфты, Пушкин делает набросок
фигуры женщины в виде виолончели
36
, кот показан в шляпе с пером и в сапогах, лошадь в боливаре и сюртуке. А зарисовав часть
одного из эскизов картины К. Брюллова «Последний день Помпеи»,
Пушкин отметил неожиданное зрительное впечатление: складки
хитона, которым прикрыт уносимый молодыми людьми старик, неожиданно предстали двумя заячьми ушами на голове одного из его
спасителей. Возможно, Брюллову указали на это, или так осталось
в эскизе. В окончательном варианте художник, показав старца неспособным двигаться, развернул в профиль (а не изображал со спины, как это было ранее) спасающего его человека, и на голове этого
спасителя был теперь железный шлем с султаном из конских волос,
показанных как толстый и немного разъединенный пучок. Однако
пушкинский рисунок сохранил неожиданное смешное впечатление
37
от одного из эскизов картины
.
Как видим, Пушкин-график создает почти все разновидности
метаморфоз, включая, помимо уже названных нами, такой вид антропо- и зоо- или териоморфных, как соматические (человек превращается в человека – другого пола, нации и пр.; человек превращается в зверя). Среди его рисованных метаморфоз и вегетативные,
когда человек становится растением, стадиальные метаморфозы,
когда представлены несколько последовательно и постепенно меняющихся обликов, передающих возрастные изменения человека, социальные, когда герой из-за нового облика теряет свое прежнее положение в обществе (впрочем, в рисунках они не существуют самостоятельно, лишь дополняя основное изменение, как и в литературных произведениях), полиметаморфозы, когда показаны несколько
контрастных или разных состояний одного человека, частичные,
или полуметаморфозы, связанные и с особенностями рисованного
образа, объектные метаморфозы, когда живое существо превращается в предмет, некротичные и витальные метаморфозы, а также
сюжетные, когда сближаются разнородные изображения или нарушается их привычное единство. В рисунках нет обратной метаморфозы, когда некто или нечто, изменившись, затем вновь обретает
первоначальный облик, девизуальной, когда кто-то становится не-
72
видимым, сомнической, когда реальность кажется сном, грезой, и
астральной, когда кто-то превращается в звезду (или планету).
К двойственности и изменчивости поэт внимателен и в словесном
творчестве, в котором состав метаморфоз также полон (может быть,
проблемно только существование вегетативных и тератоморфных):
Балда посылает вместо себя своего меньшого братца, Алеко сваливается с камня и остается недвижим, Людмила надевает шапкуневидимку и не видит своего отражения в зеркале, Сильвио в глазах рассказчика смел и вдруг отказывается от дуэли с обидчиком,
а позже он показан предавшимся чувству мести, но прощает князя
и становится героем, найдя применение своему мастерству стрелка;
Адриана Прохорова и Германа навещают мертвецы, оживают статуи командора и Петра I, у Ермолова «голова тигра на Геркулесовом
торсе», героиня одной из повестей – барышня-крестьянка, Пугачев,
получивший птичью фамилию после переименования его беглого
предка38, отождествляет свою судьбу с судьбой орла, героя калмыцкой сказки, он надевает заячий тулупчик и добр к Гриневу, чертами своей внешности и характера Пушкин наделяет злодея Швабрина. В своих сказках поэт краток и особенно выразителен в передаче
осуществляющейся метаморфозы: «Где-то вздуется бурливо / Окиян, подымет вой, / Хлынет на берег пустой, / Расплеснется в шумном беге, / И очутятся на бреге, / В чешуе, как жар горя, / Тридцать
три богатыря»; лебедь «с высоты / Опустилася в кусты, / Встрепенулась, отряхнулась / И царевной обернулась»; «И о гроб невесты милой / Он ударился всей силой. / Гроб разбился. Дева вдруг / Ожила. Глядит вокруг / Изумленными глазами, / И, качаясь над цепями, / Привздохнув, произнесла: / «Как же долго я спала!» / И встает она из гроба… / Ах!. . и зарыдали оба»; «А царица вдруг пропала,
/ Будто вовсе не бывало». Петушок «шевельнется, встрепенется» и
кричит царю: «Кири-ку-ку! / Царствуй, лежа на боку!» (IV, 326, 332,
356, 363, 359); золотая рыбка плывет на зов старика и разговаривает с ним человеческим голосом, а старуха становится владелицей
нового корыта, столбовой дворянкой, вольною царицей. Средствами выражения метаморфозы в сказках являются анжанбеман, отточие, создающее ретардацию, сравнение, картина, создаваемая перечислением действий, которые имеют значение события.
73
Эти красоты стали доступны Пушкину тогда, когда он, внимательный к русским сказкам, вновь обратился к наследию Апулея,
роман которого уже в древности получил определение «золотой».
В первой главе первой книги автор обещал читателю: «Вот я сплету
тебе на милетский манер разные басни, слух благосклонный твой
порадую лепетом милым, если только соблаговолишь ты взглянуть
на египетский папирус, исписанный острием нильского тростника;
ты подивишься на превращения судеб и самых форм человеческих
и на их возвращение опять тем же путем, в прежнее состояние».
Оправдывая чередование «чужеземных и простонародных выражений», Апулей замечал: «Но ведь само это чередование наречий соответствует искусству мгновенных превращений, а о нем-то я и собирался написать»
39
. В романе убитый друг героя оживает и вновь
оказывается убит, разбойники по окончании действия магических
чар оказываются бурдюками, герой желает превратиться в птицу,
но становится ослом, и он таков лишь внешне, умом же и сердцем он
человек; текст романа нередко двойствен, может восприниматься и
серьезно и иронично, вставные эпизоды удваивают сюжет и усиливают образ грубо материального мира, в котором пребывает Луцийосел, сказка же о Психее предопределяет духовное преображение
героя. В годы более осознанного воспри ятия произведения Апулея Пушкин был увлечен также творчеством Овидия, а чуть позже,
в Михайловском, он заново открыл для себя сказки.
Полное владение принципом метаморфозы обнаруживается,
в частности, в романе «Евгений Онегин». Но Пушкин-поэт приближался к нему в названных выше стихах лицейского времени и
в своей первой поэме. Как такое приближение должно быть воспринято и стихотворение «К Овидию». Высоко оценивавшееся самим поэтом, это произведение основано на чтении римского поэта,
о чем, по мнению П. В. Анненкова, свидетельствуют «небольшое
40
предисловие к нему и исторические заметки»
. Но и в самих стихах Пушкин совмещает впечатления о своем пребывании в краю,
где томился ссыльный Овидий, с теми художественными временем
и пространством, которые возникали в его воображении при чтении
стихов Овидия. Они и сейчас «живо впечатляют» его, и лира древнего поэта еще не умолкла в местах, где живет другой изгнанник.
74
Эти взаимопереходы прошлого и настоящего, реального и воображаемого готовят высказывание, содержащее метаморфозу, и лирический герой пушкинских стихов восклицает: «… дивись, Назон,
дивись судьбе превратной» (II, 62). Пушкин повествует о превращениях жизни древнеримского поэта, который привык к неге, но
обречен на суровую жизнь в чужом краю, так не похожем на «златую Италию», «робкие песни» и «тщетные стоны» которого сменили глас «нежной лиры», и этот рассказ составляет значительную
часть стихотворения41. Однако и другие метаморфозы, поддержанные повтором мотивов песен Овидия и новым прочувствованием их,
осуществляются в этих стихах: новый изгнанник, изгнанник «самовольный», посетивший те же места из-за недовольства «светом,
собой и жизнью», «поверяет» песнями Овидия «печальные картины». Он видит их другими: перед поэтом земля юга, она не так сурова, как в описаниях древнего, и он предполагает возможное внимание к себе позднего потомка, являясь таковым по отношению
к Овидию, чей венец не увял. Этому потомку другой поэт оставляет «заветное преданье»: равный участью Овидию, он оглашает пустыни «лирой северной» и повествует о благосклонности к себе чужого края и «мирных муз». Метаморфозы пушкинского стихотворения, многочисленные и многообразные, соседствуют с красотами повторов образов печального Овидия и его «безотрадного плача», его пепла и праха, его следа, молвы о нем, превращенных временем и судьбой другого поэта в следование ему, сопереживание
с ним, но это и неследование, это видение новым поэтом иного мира,
пропевание им иных, еще не столь, по его мнению, звучных песен.
Но все в его жизни, тем не менее, также есть унаследование судьбы Овидия-поэта, его поэтики, его влияния, в которых возможны новые, другие, еще не известные изменения и превращения, и
все они – судьба предстоящего нам поэта. Он также оставит «след
уединенный», станет «тенью», и он пишет свое преданье для новых поколений, и воспоминание потомка будет «мило» ему. Умиротворенность, вызванная познанием бытия в его вечном круговращении, проявилась в этом пушкинском стихотворении, вобравшем философичность древней поэзии и основанном на постижении
поэтики метаморфозы.
75
Изучая творчество Овидия, Н. В. Вулих отметила, что римский
поэт в своих «Метаморфозах» изменил мифы о Пигмалионе и Орфее, сделав первого не царем, но художником, введя мотив облагораживания природы и показав торжество любви и поэтического гения. Творческое начало в произведении представало как все более
явное в человеке, достигающем, наконец, вершин совершенства42.
Так Овидий превращал превращения, обнаруживая творческий потенциал метаморфичности.
В ХХ веке один из философов обратил нас к особой содержательности метаморфозы, увидев самый миг преобразования в явлении
«бытийственности в приношении», в котором предстают Мария и
младенец Иисус на картине «Сикстинская мадонна». Здесь, писал
Хайдеггер, «совершается то самое превращение, которое на алтаре
совершается как самое центральное событие литургии, как пресуществление», и этот образ не символ его, но «явление-свечение того
времени-пространства, которое есть то место, где совершается таинство пресуществления»
43
. Но и Апулей в своем романе воспроизвел
разработанный в древнем фольклоре несекулярный финал, и этим
его произведение, наряду с другими признаками, оказалось типоло-
44
гически близко грече скому роману
.
Многочисленностью метаморфоз и картинностью стихо творение
Пушкина «К Овидию» близко сказкам, где также одна картина следует за другой, являя изменения. То же происходит в клемах икон,
но и светские художники нередко пытались изобразить метаморфозу. Это мог быть сюжет мифа, как у Тома де Томона, в офорте которого «Дафна, преследуемая Апполоном, превращается в лавровое
дерево»
45
, или философичный сюжет, как у Босха в его «Саду земных наслаждений» и у Айвазовского в картине «От штиля к урагану», где море показано последовательно и одновременно спокой-
46
ным, волнующимся и разъяренным, штормовым
. В метаморфозе
мифологической, фольклорной, живописной формировался сюжет,
представляющий изменение, переход, превращение одного в другое, а другого в третье. Переходные моменты особенно интересны
для живописцев-романтиков, и один из них представлен на картине Брюллова «Последний день Помпеи».
76
Стихотворение же Пушкина «К Овидию» являет многоплановые метаморфозы, и основными оказываются две: изменения или
«превращения» в судьбе Овидия и – в судьбе лирического «я», тоже
поэта. По мере развития метаморфозы как принципа поэтики она
приобретала в произведениях Пушкина особое значение, так как
полно выражала субъективное креативности и уравновешивала
его объективным, проявляющимся в ее соположении с природнотворческим, с древним состоянием мифотворчества. При этом романтическая ирония, легко переходя из-за унаследованного от Просвещения рационализма в гротеск и скептицизм, вызывала кризисы, но тем не менее, возвращалась к своей юмористической, радостно смеховой природе, обусловленной первоначальным восприятием
жизни и смерти как двух форм одной сущности.
И. П. Липранди вспоминал, что «в первую половину пребывания
Пушкина в Кишиневе, поэт, будучи менее развлечен обществом, нежели во вторую <...> действительно интересовался многими сочинениями, и первое сочинение, им у меня взятое, был – Овидий…»47.
Еще ранее Пушкин проявил интерес к «Метаморфозам» Апулея, которые он читал «охотно», учась в Лицее. Из воспоминаний
И. П. Липранди узнаем также, что в июле 1821 года он застал поэта «отвечающим Скине на записку, при которой этот прислал ему
“Le méthamorphoses d’Apulée”. На вопрос мой, – продолжал Липранди, – что ему вздумалось читать эту книгу, он отвечал, что
давно желал видеть французский перевод…»48. Августин называл Апулея «наиболее известным африканцем из наших африканцев»49, и этот факт биографии древнего автора также усиливал интерес к нему Пушкина, увлеченного своей родословной и особенно
ее африканской линией. В библиотеке поэта сохранились два тома
книги, вышедшей в серии Bibliothèque Latine-Française. Это были
«Метаморфозы» Апулея и его биография, озаглавленные «Apulée
traduction nouvelle par M. V. Bétolaud, Agrégé de l’Université,
Licencié en Droit, Docteur de la Faculté des Lettres. P., 1835». В первом томе, как отметил Б. Л. Модзалевский, разрезана часть биографии Апулея50. В приложении к репринтному изданию «Библиотеки» указаны еще два тома книги, бывшей некогда среди книг поэта: «Апулей, Луций. Луция Апулея платонической секты фило-
77
софа превращение, или золотой осел. Перевел с латинского Императорского Москов ского университета бакалавр Ермил Костров.
В Москве. В Университетской типографии у Н. Новикова. 1780–
1781 год»51.
В мифе о Психее, разработанном Апулеем, в своем особом обличье предстает орел, и он обладает свойствами, которые близки поэту как творцу прекрасных образов. В третьем испытании, по настоянию Венеры, девушка должна была принести кружку воды из источника, который бьет в скалах, где обитают страшные драконы.
Орел помог Психее, которая, по мнению богини, завидовавшей красоте смертной девушки, не должна была быть супругой Купидона.
Апулей рассказал об этом эпизоде так: «Царственная птица Юпитера всевышнего, хищный орел предстал внезапно, распростерши
в обе стороны крылья, и, вспомнив старинную службу свою, когда, по наущению Купидона, похитил он для Юпитера фригийского виночерпия, подумал он, что, оказав своевременную помощь супруге Купидона в ее трудах, почтит он самого бога, и, покинув высоты стезей Юпитеровых, стал летать над головой девушки и так
к ней повел речь…»52. Отметим, что во французском языке, хорошо
известном Пушкину и в переводе на который он читал роман Апулея, помимо слова «aigle», для названия орла используются «oiseau
de Jupiter», т. е. птица Юпитера, и «oiseau de tempêtes», т. е. птица
бури, шторма.
Как видим, автор «Метаморфоз», описывая могущество птицы, вспоминает миф, по которому, похитив Ганимеда, орел сыграл
важную роль. В новом сюжете он призван оберегать Психею, являющуюся символом души и способную к столь сильной любви, что ей
дано преодолеть даже гнев всевластной Венеры. Апулей подробен
в изображении внешней красоты орла, его полета, исполненного торжествующей смелости: «…приведя в равновесие громаду колеблющихся крыльев, он спешит, уклоняясь то вправо, то влево,
средь ряда драконовых пастей с оскаленными зубами и трехжалыми извивающимися языками к противящимся водам, грозно кричащим ему, чтобы удалился он, пока цел»53.
В графических образах, созданных Пушкиным, объединены
черты четырех птиц: лебедя, журавля, орла и мифологиче ской ор-
78
лоподобной птицы, чье эмблематическое содержание довольно многопланово54. В птице же рукописи «Осени» явны черты орла.
В связи со сказкой Апулея значимо то, что греческое слово «Психея» означает «душа» и «бабочка»55. Психея представлялась и как
летящая птица.
Особенно же важны сведения о том, что она «представлялась
в виде орла, устремляющего ввысь свой полет»56. Это по следнее замечание выглядит как надпись к рисунку Пушкина, который появился вблизи начальных строк стихотворения «Осень» и был новым и особенно красивым вариантом среди многих пушкинских
птиц-росчерков57.
Рассмотрев графические образы птиц в рукописях поэта, мы
убеждаемся в том, что в этих многочисленных, из года в год повторявшихся, менявшихся и в рукописи стихотворения «Осень» получивших новые формы рисунках предстает процесс создания графического образа души поэта. Он соотносим с древними поверьями58,
а Пушкину о них напомнила одна публикация. В журнале «Московский телеграф» (1828, № 1) появился перевод стихов «Орел на
гробе Платона» неизвестного античного автора. На вопрос прохожего, чей прах охраняет орел, он услышал ответ птицы: «Душу Платона являю...»59.
Подобно Психее, жаждавшей соединиться с предметом своей
любви и стать воплощением своего чувства, душа поэта устремлена к творчеству, к обретению силы и полноты поэтического высказывания. Потому росчерки в виде птиц, которые в лицейской тетради были вариантом подписи, раскрывали теперь и свойства творческого процесса, обретения вдохновения и иссякания его при достижении поэтом полноты выражения. Египетские образы рисунка, дополняющие наброски образов птиц, сами дополнены новыми
их изображениями, где птицы представлены в новом облике. Едва
ли Пушкин при этом буквально вторит древнему мифу о вселении
души в скульптуру или же об обретении ею облика птицы, но и этот
мифологический ореол остается в его рисунке.
Русский поэт и график освоил метаморфозу как принцип
образно-композиционного мышления. Догадываясь о необходимости присутствия его в пространном повествовании, поэт писал, что
79
характер Пленника не удался ему, и это доказывало, «что я не гожусь в герои романтического стихотворения» (Х, 42). Позже, когда Пушкин приступил к созданию романа об Онегине, он прибегнул к эгонарративности и предстал в романе еще одним и основным
его героем, но также и его автором, и персонажем своей собственной внероманной биографии, подобно тому, как это было у Апулея.
Следование традиции определило открытый метаморфизм всего романного мира, где Татьяна – сам Пушкин, где Онегин и медведь –
образы-синонимы, где в посвящении роман охарактеризован как
противоречивый («собранье пестрых глав, / Полусмешных, полупечальных…»), и где серьезность повествования обнаружилась, как
и у Апулея, в конце, когда основная метаморфоза, выявившая сущность героев, подвластных чувству любви, осуществилась, и она неотменима60.
Несколько сюжетно-образных метаморфоз романа рассмотрел
Бетеа. В центре внимания исследователя были два важных для поэта мифа – миф о Пигмалионе и миф о Психее, изложенные Овидием
и Апулеем. Бетеа видит их влияние в том, что в романе, в соответствие с первым, оживает муза и сельская барышня становится «прекрасной и умудренной княгиней», а согласно со вторым, преображение, ниспосланное Психее, переживает и Татьяна, которой дано
знание эроса
61
. Приводя доказательства этих положений, исследователь отметил также метаморфичность выражения Пушкиным
своих личных переживаний через чужой материал, «чужие жизненные модели». Более подробно автор статьи рассматривает параллели с романом «Золотой осел». Восприятие их как наследование
традиционной темы не позволило исследователю выйти за пределы
тематичности метаморфозы, хотя он обнаружил многие ее возможности. Особенно близок Бетеа к нашему представлению о метаморфозе в своем замечании о желании охваченной страстью красавицы
отдаться возлюбленному, чей облик далек от совершенства, и это
62
желание по своей природе и «прекрасно», и «чудовищно»
. Здесь
предстает глубинная основа метаморфозы, восходящей к трансформациям двух полярностей – хаоса и космоса.
Еще один важный аспект, по преимуществу интересовавший ис-
следователя, – это креативный потенциал метаморфозы, проявля-
80
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]