Творчество русских романтиков (К. Н. Батюшков, А. С. Пушкин, Ф. И. Тютчев). Учебник

нищим вводит новое расширение, сообщающее о знании сходства побережий Гурзуфа и Неаполя и о чтении «Путешествия по Ита­лии» Гете, столь свободного в выражении своих мыслей и чувств и столь точного в описаниях увиденного. Однако вновь неким стран­ным диссонансом, нарастающим в сравнении с картиной Гурзуфа, звучит готовящая выражение новых чувств и мыслей повесть о про­буждении ночами, слушании шума моря – «целыми часами» и о мо­лодом кипарисе. Первая часть заключена обобщением: «Вот все, что пребывание мое в Юрзуфе оставило у меня в памяти» (VI, 429).

Вторая часть начинается почти как первая, напоминая о ней и об общих для всего «Отрывка…» контекстах характерным опреде­лением: «Я объехал полуденный берег…» (VI, 429). Это еще одно на­зывание вновь значительного пространства возвращает к частному, к наименованиям посещенных мест, позволяя обратиться теперь и к путешествию Муравьева, представленному здесь не как кни­га, да и Муравьев скрыт первой буквой его фамилии (это напоми­нает о частном характере письма, открываемого публике). Третий раз появляется здесь тема памяти, причем Пушкин не точно назы­вает горы «страшного» для Муравьева перехода (Кикенеис вместо Симеиза). В развитие первоначально преобладавшей (с написани­ем первых строк, отосланных Дельвигу, но тут же отмеченных как ненужные) композиции аргументов вторая часть стала изложени­ем контрдоводов, одним из которых начато и стихотворение, вводя­щее еще один контекст напоминанием о более ранних пушкинских стихах к Чаадаеву. Имея указание на пропущенные стихи, отме­ченные строкой точек, стихотворение выглядит как отрывок, при­веденный поэтом в «Отрывке…» прозаическом. По их сюжету сти­хи должны были быть созданы в 1820 году, что не подтверждают ру­кописи3. Пушкинские стихи написаны в год создания «Отрывка из письма к Д.», и мотив воспоминаний оказывается в них так же ва­жен, как и в прозаическом повествовании. Но это более поздние вос­поминания, а в стихах есть некий драматизм, не свойственный ни описываемым Пушкиным-прозаиком событиям и картинам, ни его спору с Муравьевым, ни его удивлению своей возросшей теперь оча­рованностью Крымом и Бахчисараем. Включенным в письмо сти­хам предшествует еще одно описание отличных от рассказов Му-

Сочинение Пушкина завершено обобщением, в роли которого выступают риторические вопросы, сложно соотнесенные с предше­ствующим размышлением. Стилистически и образно в заключении установлены соотнесения со всеми частями, и это и есть стилисти­ческий, образный и сюжетно-композиционный принцип «Отрыв­ка…», с помощью которого наиболее отчетливо выражена его основ­ная мысль, определившаяся логически и явившаяся как художе­ственная идея.

ние очарованности прошлым, наполнив сердце путника тоской из его будущего. Но теперь это тогда будущее – время почтового дня, явь, а недавнее настоящее Гурзуфа, Георгиевского монастыря, Бах­чисарая напоминает о невозвратимости испытываемой там полно­ты жизни, с которой соседствовало странное равнодушие. Крым­ское настоящее поэта стало прошлым, и посещенные тогда разва­лины для размышляющего не о мечте и воображении, а о воспоми­нании Пушкина – это не столько развалины башни, храма, двор­ца, гарема, тогда и теперь не волновавшие и не волнующие его, как не волнуют его и исторические воспоминания о них (создавая поэ­му «Цыганы», он не вспомнил о памятнике любовницы хана, о ко­тором пишет Муравьев). Но его волнуют воспоминания о времени молодости, юности своей и своих молодых тогда друзей: ведь это их молодость, их судьбы, как и его судьба, обращены в развалины. В стихах, включенных в «Отрывок…», ставших его важной частью и вторящих его отрывочности, Пушкин создавал иллюзию написа­ния имен на развалинах храма Дианы во время путешествия. Но он пишет эти имена в свое почтовое время – на других развалинах, на развалинах молодых надежд и устремлений:

Первое пребывание поэта в Приазовье и на Дону в конце мая– начале июня 1820 года было особенно богато впечатлениями. Тог­да он попал в эти места во многом случайно. Отъезд из столи­цы не был продиктован его собственным желанием: приказ по­кинуть Петербург был для Пушкина неожиданным. Импера­тор Александр I намеревался вынести строгий вердикт каса­тельно дальнейшей судьбы молодого вольнодумца, но, как писал Ф. Ф. Вигель, граф Каподистриа и Карамзин «дерзнули дока­зать» царю «всю жестокость» его намерения сослать поэта на Со­ловки или в Сибирь1. Потому был осуществлен служебный перевод Пушкина.

По предположению В. А. Кошелева, это путешествие поэта было заранее обсуждено с царем и явилось проявлением монаршей ми-