Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Творчество русских романтиков (К. Н. Батюшков, А. С. Пушкин, Ф. И. Тютчев). Учебник
.pdf
рок арабов и варваров; уныние, дитя севера и зависимости; всякого
рода фанатизм, необходимый плод борьбы вековых неустройств Европы с порывами к улучшению; наконец перевес мысленности над
чувствами, и оттуда стремление к единству и сосредоточенью…”
и пр.» (VII, 81).
Так проблема следования традиции и оригинальности романтического творчества была выяснена русской критикой. В ней, еще
не вполне зрелой, мы не находим понятий «мифологизм», «универсализм», «гармоничность», которые были бы связаны с искус ством
Нового времени. Но «тень мысли» о них присутствует в статье Киреевского, которая обещает, как считает Пушкин, скорое созревание
отечественной словесности (VII, 83).
Третья статья, которая, как и первая из рассматриваемых, не
была закончена и не публиковалась при жизни Пушкина и которая посвящена проблемам народной драмы, оказывается наиболее
содержательной в связи с нашей темой. Автор начинает ее противопоставлением эстетики, которая «со времен Канта и Лессинга развита с такою ясностью и обширно стию», состоянию национальной
критики, все еще повторяющей, «что прекрасное есть подражание
изящной природе и что главное достоинство искусства есть польза»
(VII, 146).
Последующие вопросы – результат знакомства Пушкина с «Чтениями о драматическом искусстве и литературе» А. Шлегеля, и они
касаются проблемы живописности новой поэзии, упоминавшейся
выше, и общих проблем искусства. Так, Пушкин вопрошает: «Почему же статуи раскрашенные нравятся нам менее чисто мраморных и медных? Почему поэт предпочитает выражать мысли свои
стихами? И какая польза в Тициановой Венере и в Аполлоне Бельведерском?» (VII, 146).
Этот вопрос о правдоподобии из наиболее общих, и он вскрывает проблему соотношения реального и идеального. Пушкину она
ясна так же, как и немецким романтикам: «Читая поэму, роман,
мы часто можем забыться и полагать, что описываемое происшествие не есть вымысел, но истина. В оде, в элегии можем думать,
что поэт изображал свои настоящие чувствования в настоящих обстоятельствах. <…> Истина страстей, правдоподобие чувствований
41
в предполагаемых обстоятельствах – вот чего требует наш ум от
драматического писателя» (VII, 146, 147). В представлении Пушкина факт и вымысел присутствует в произведении как его составляющие: «Драматиче ский поэт, беспристрастный, как судьба, должен
был изобразить столь же искренно, сколь глубокое, добросовестное
исследование истины и живость воображения юного, пламенного
ему послужило. <…> Его дело воскресить минувший век во всей его
истине» (VII, 151). Повторив свое мнение о неготовности читателей
к восприятию романтической драмы, Пушкин объясняет появление
драмы Полевого так: «Он писал свою трагедию вследствие сильного внутреннего убеждения, вполне предавшись независимому вдохновению, уединясь в своем труде» (VII, 150). Таковы условия появления романтического произведения. Характер его мифологичности также выявлен с исчерпывающей полнотой: «Иоанн наполняет трагедию. Мысль его приводит в движение всю махину, все страсти, все пружины. <…> Является Иоанн. Речь его послам не умаляет понятия, которое поэт успел внушить. Холодная, твердая решимость, обвинения сильные, притворное великодушие, хитрое изложение обид. Мы слышим точно Иоанна, мы узнаем мощный государственный его смысл, мы слышим дух его века. Новгород отвечает ему в лице своих послов. Какая сцена! Какая верность историческая! Как угадана дипломатика русского вольного города! <…>
Таково изображение Иоанна, изображение, согласное с историей,
почти везде выдержанное. В нем трагик не ниже своего предмета.
Он его понимает ясно, верно, знает коротко и представляет нам без
театрального преувеличения, без противумыслия, без шарлатанства» (VII, 151, 152).
В этой же статье находим новые подтверждения характерных
для романтиков представлений поэта об аристократизме и демократизме: «Но надобно признаться, что если герои выражаются в трагедиях Шекспира, как конюхи, то нам это не странно, ибо мы чувствуем, что и знатные должны выражать простые понятия, как простые люди» (7, 148).
Таким образом, художественная практика, как собственная,
так и тех авторов, поиски которых близки пушкинским, требовала более точных, эстетически выверенных представлений о новых
42
свойствах искусства. Ориентация Пушкина, автора статей, на Канта, Шеллинга, Шлегелей несомненна, и это уже само по себе значимо, так как Пушкин достигает искомой им определенности в восприятии наиболее важных и философски содержательных аспектов
творчества.
Кроме рассмотренных выше статей Пушкин нередко упоминает о Романтизме и в письмах. Среди них выделим переписку с Вяземским в первой половине 1820-х годов. В июле 1824 года Пушкин
писал другу: «Век романтизма не настал еще для Франции. <…>
Tous les recueils de poésies nouvelles dites Romantiques sont la honte
de la littérature française [Все сборники новых стихов, именуемых
романтическими, – позор для французской литературы]». А в начале апреля 1825 года он замечал в письме тому же адресату: «Ты
прав в отношении романтической поэзии» (Х, 77, 69). Пушкин имел
в виду статью Вяземского «Разговор между Издателем и Классиком с Выборгской стороны или с Васильевского острова» и соглашался со следующими мнениями критика: 1) язык и поэты наши не
неподвижны и этим подобны природе; 2) в современной эпохе, как
в предыдущих, есть «отпечаток германский», и доказательство этому – замечание: «нынешнее волнение, волнение романтическое и
противузаконное, если так хотите назвать его, не явно ли показывает господствующую наклонность литературы нашей»; 3) отпечаток народности, местности свойствен новой литературе, и она наследует это «главное существеннейшее достоинство древних»; 4) Гомер,
Гораций, Вергилий «имеют гораздо более сродства и соотношений
с главами романтической школы, чем с своими холодными, рабскими последователями»; 5) романтическая литература не имеет еще
законодателей, «начало ее в природе: она есть: она в обращении»
6
.
Связь современного искусства с природой, с произведениями древних авторов, с эстетикой немецкого Романтизма – таковы основные моменты в первоначальных определениях Романтизма, даваемых Вяземским, и Пушкин согласен с ним.
Называя себя в письме брату Льву «Разбойником-Романтиком»,
поэт неоднократно указывает, что наряду с вдохновляющей его
творческой свободой обязательно внимание к предшественникам. Одной из наиболее важных ориентаций его является Греция,
43
и в письме Льву в сентябре 1822 года он пишет о Кюхельбекере:
«…что за чудак! Только в его голову могла войти жидовская мысль
воспевать Грецию, великолепную, классическую, поэтическую Грецию, Грецию, где все дышит мифологией и героизмом, – славянорусскими стихами, взятыми целиком из Иеремия. Что бы сказал Гомер и Пиндар?…» (Х, 73, 37). Но и свойства новой мифологии
определены и осмыслены достаточно полно. Ум и чувства ее автора должны быть уравновешены, и потому Вяземский читает в письме 1826 года: «Твои стихи к Мнимой Красавице (ах, извини: Счастливице) слишком умны. – А поэзия, прости господи, должна быть
глуповата» (Х, 160). И собственная поправка слова в стихе Вяземского («нежданных» на «незваных») отвергнута: «Нет, cela serait de
l’esprit…[это было бы от ума]» (Х, 134).
Впечатления, вызванные восприятием произведений живописи
и театра, руководят Пушкиным, когда он спрашивает у Киреевского в письме 1832 года, могут ли достоинства произведений Баратынского «быть порукой за будущие успехи его в комедии, требующей,
как и сценическая живопись, кисти резкой и широкой?» (Х, 314).
Понимание синтетического характера романтического творчества объясняет пушкинское осмысление свободы жанровых определений, выраженное в письме Гнедичу 1822 года. Поэт писал
о «Кавказском пленнике»: «Назовите это стихотворение сказкой,
повестию, поэмой или вовсе никак не называйте, издайте его в двух
песнях или только в одной, с предисловием или без; отдаю вам его
в полное распоряжение» (Х, 31).
Личностный характер романтического мифотворчества, затрагивающего жизненный материал, проявился в пушкинских оценках Константина Романова. В письме Катенину (1825) читаем:
«…как поэт, радуюсь восшествию на престол Константина I. В нем
много романтизма; бурная его молодость, походы с Суворовым,
вражда с немцем Барклаем напоминают Генриха V» (Х, 150). А чуть
раньше в письме Вяземскому о новом произведении – та же расстановка акцентов: «Поздравляю тебя, моя радость, с романтической
трагедиею, в ней же первая персона Борис Годунов!» (Х, 146).
Личностное поддержано социальными и профессиональными
темами, и в письме А. Бестужеву 1825 года Пушкин писал: «У нас
44
писатели взяты из высшего класса общества – аристократическая
гордость сливается у них с авторским самолюбием. Мы не хотим
быть покровительствуемы равными. Вот чего подлец Воронцов не
понимает. Он воображает, что русский поэт явился в его передней
с посвящением или с одою, а тот является с требованием на уважение, как шестисотлетний дворянин, – дьявольская разница!»
(Х, 115).
А на другом полюсе – как предвестие смирения – преклонение перед старшим другом: «Письмо Жуковского наконец я разобрал. Что за прелесть чертовская его небесная душа! Он святой,
хотя родился романтиком, а не греком, и человеком, да каким еще!»
(Х, 113). И о свойствах русской словесности, связанных с религиозностью, в письме Плетневу 1831 года: «Предания русские ничуть не
уступают в фантастической поэзии преданиям ирландским и германским. <…> Присоветуй ему читать Четь-Минею, особенно легенды о киев ских чудотворцах; прелесть простоты и вымысла!..»
(Х, 270).
В пушкинских письмах нашло отражение внимание поэта к немецким романтикам. Проблемным может казаться письмо Дельвигу, где выделим присутствующую позитивную оценку собственно философских работ: «…ты пеняешь мне за “Москов с кий вестник” – и за немецкую метафизику. Бог видит, как я ненавижу и
презираю ее; да что делать? Собрались ребята теплые, упрямые; поп
свое, а черт свое. Я говорю: господа, охота вам из пустого в порожнее переливать – все это хорошо для немцев, пресыщенных уже по-
ложительными познаниями, но мы… – “Московский вестник” сидит в яме и спрашивает: веревка вещь какая? ( Впрочем, на этот
метафизиче ский вопрос можно было бы и отвечать, да NB). А время
вещь такая, которую с никаким “Вестником” не стану я терять…»
(Х, 175. Выделено нами. – И. Б.). Но в дополняющей наши представления об отношении Пушкина к русским шеллингианцам более поздней статье «Путешествие из Москвы в Петербург» немецкая философия приветствовалась: «…влияние ее было благотворно»
(VII, 190).
Не в пользу современной Пушкину отечественной критики следующее его сравнение в письме Плетневу о «Борисе Годунове»:
45
«Любопытно будет видеть отзыв наших Шлегелей, из коих один
Катенин знает свое дело. Прочие попугаи или сороки Инзовские…»
(Х, 259). Размышляя же об обширном критическом обзоре А. Бестужева, Пушкин заметил: «У одного только народа критика предшествовала литературе – у германцев» (Х, 114). В начатой статье с
возражениями обзору поэт задает вопросы, выявляющие его оценки: «У нас есть критика? где ж она? Где наши Аддиссоны, Лагарпы,
Шлегели, Sismondi? что мы разобрали? чьи литературные мнения
сделались народными, на чьи критики можем мы сослаться, опереться?» (VII, 17).
Романтизм как актуальная проблема времени не уходит из поля
зрения поэта. В 1825 году он пишет Вяземскому о Франции: «Первый гений там будет романтик и увлечет французские головы бог
ведает куда. Кстати: я заметил, что все (даже и ты) имеют у нас самое темное понятие о романтизме. Об этом надобно будет на досуге
потолковать, но не теперь...» (Х, 117). Заметим, что и Шеллинг был
весьма скептически настроен по отношению к французской литературе Нового времени.
Именно с Романтизмом Пушкин связывает перспективы совре-
менного искусства и тому же корреспонденту сообщает: «Покамест,
душа моя, я предпринял такой литературный подвиг, за который
ты меня расцелуешь: романтическую трагедию!» (Х, 120. Выделено
нами. – И. Б.). Катенину он советует: «Послушай, милый, запрись
да примись за романтическую трагедию в 18-ти действиях. <…> Ты
сделаешь переворот в нашей словесности…» (Х, 139). Внося все новые уточнения в восприятие и понимание Романтизма, Пушкин замечает в письме Вяземскому 1823 года: «…романтический трагик
принимает за правило одно вдохновение» (Х, 46), а Кюхельбекеру
весной 1824 года сообщает: «…пишу пестрые строфы романтической поэмы» (Х, 70).
В письмах Пушкина находим и достаточное количество замечаний о соотношении реального и идеального. Так, Рылееву в 1825-м
поэт пишет: «Картины светской жизни также входят в область поэзии…» (Х, 94). Подтверждая значение реалий, он признается в письме Н. Б. Голицыну в 1836 году: «Как я завидую вашему прекрасному крымскому климату: письмо ваше разбудило во мне множество
46
воспоминаний всякого рода. Там колыбель моего “Онегина”, и вы,
конечно, узнали некоторых лиц» (Х, 468, 690. Ориг. по-франц.).
Определенное смирение перед реальностью присуще автору поэмы «Кавказский пленник», но оно соседствует с пониманием взаимосвязей реального и идеального. А. А. Бестужеву в 1825 году
Пушкин пишет: «Руслан молокосос, Пленник зелен – и пред поэзией кавказской природы поэма моя – голиковская проза. Кстати: кто
писал о горцах в “Пчеле”? вот поэзия! Не Якубович ли, герой моего
воображенья? Когда я вру с женщинами, я их уверяю, что я с ним
разбойничал на Кавказе, простреливал Грибоедова, хоронил Шереметева etc. – в нем много, в самом деле, романтизма. Жаль, что я
с ним не встретился в Кабарде – поэма моя была бы лучше. Важная
вещь! Я написал трагедию и ею очень доволен: но страшно в свет
выдать – робкий вкус наш не стерпит истинного романтизма. Под
романтизмом у нас разумеют Ламартина. Сколько я ни читал о романтизме, все не то; даже Кюхельбекер врет» (Х, 148–149). А чуть
ранее, в 1822 году – В. П. Горчакову: «Черкесы, их обычаи и нравы занимают большую и лучшую часть моей повести; но все это ни
с чем не связано и есть истинный hors d’œuvre [нечто добавочное]».
Ощущение преобладания субъективного в поэме не оставляет поэта, и он пишет Горчакову в том же письме: «Характер Пленника неудачен; доказывает это, что я не гожусь в герои романтического стихотворения. Я в нем хотел изобразить это равнодушие к жизни и
к ее наслаждениям, эту преждевременную старость души, которые
сделались отличительными чертами молодежи 19-го века» (Х, 42).
В произведениях Пушкина нет полного подчинения художественного образа реальности, и в период острого кризиса летом
1826 года Пушкин обращается к Вяземскому: «Сердечно благодарю тебя за стихи. Ныне каждый порыв из вещественности – драгоценен для души» (Х, 163). Размышляя о правдоподобии в письме
Н. Раевскому-сыну 1825 года, поэт отмечает, что «и классики и романтики основывали свои правила на правдоподобии», а оно «исключается самой природой драматического произведения» (Х, 126–
127. Ориг. по-франц.). Уточнение поэта о «правдоподобии положений и правдивости диалога» как «истинных правилах трагедии»
указывает на то, что, сохраняя связь с реальным, каково оно в пре-
47
делах художественного, образы его трагедии не сводимы к утилитарно понимаемому правдоподобию, против чего Пушкин, собственно, и выступает.
У зрелого Пушкина вновь видим то же понимание соотношения реального и идеального. В 1835 году он пишет И. И. Дмитриеву: «Что касается до тех мыслителей, которые негодуют на меня
за то, что Пугачев представлен у меня Емелькою Пугачевым, а не
Байроновым Ларою, то охотно отсылаю их к г. Полевому, который,
вероятно, за сходную цену, возьмется идеализировать это лицо по
самому последнему фасону» (Х, 411). А в 1836 году он сообщает
П. А. Корсакову: «Имя девицы Мироновой вымышлено. Роман мой
основан на предании, некогда слышанном мною, будто бы один из
офицеров, изменивших своему долгу и перешедших в шайки пугачевские, был помилован императрицей по просьбе престарелого
отца, кинувшегося ей в ноги. Роман, как изволите видеть, ушел далеко от истины» (Х, 466).
В соответствии с нашим предложением видеть в Романтизме
эпоху, имеющую длительную, двухвековую историю, а время ранних романтиков воспринимать как начальный этап новой эстетики,
отдельные реплики, замечания и оценки Пушкина, связанные с его
представлениями о современном искусстве и вы сказанные им в статьях, рецензиях, письмах, могут быть осмыслены как некое целое.
И это их единство определено той философско-эстетической доминантой новой эпохи, которая была осмыслена Шеллингом и западноевропейскими романтиками.
1
Высказывания Пушкина о Романтизме с привлечением значи-
Примечания
тельного материала анализировал В. И. Коровин. Но он воспринимает Романтизм как явление, преодолеваемое поэтом и постепенно сменяемое реализмом (Коровин В. И. Романтизм в литератур-
ной теории Пушкина // История романтизма в русской литературе.
Возникновение и утверждение романтизма в русской литературе.
– М., 1979. – С. 239–255). То же видим у авторов статьи «Онегинской
энциклопедии» (Сорочан А. Ю., Строганов М. В. Романтизм. Из
48
«Онегинской энциклопедии» // Романтизм и его исторические судьбы. – Тверь, 1998. – Ч. 1. – С. 128–132).
2
Вакенродер В. Г. Особая внутренняя сущность музыки и пси-
хология современной инструментальной музыки // Литературные
манифесты западноевропейских романтиков. – С. 86.
3
Новалис. Фрагменты // Литературные манифесты. – С. 105.
4
Шлегель Ф. Чтения о драматическом искусстве и литературе //
Литературные манифесты. – С. 133–134.
5
Гаспаров М. Л. Перевод Пушкина «Из Ксенофана Колофонско-
го» // Временник пушкинской комиссии. – Л., 1986. Вып. 20. –
С. 33.
6
Пушкин в прижизненной критике. 1820–1827. – СПб., 1996. –
С. 152– 154.
Раздел 3
Традиции славянской культуры
в поэтическом творчестве А. С. Пушкина
Культура славянских народов привлекала внимание Пушкина
и с течением времени приобрела в его творчестве особое значение.
Продолжая творческий диалог с А. Мицкевичем, поэт в первой половине 1830-х годов обратился к темам и образам серб ской народной
поэзии. В сербском эпосе происходило одновременное развитие эпических и лирических жанров1, и пушкин ским «Песням западных
славян» оказалось свойственно совмещение эпического звучания и
личного голоса сказителя. Подчеркивая эту особенность своих стихотворений, поэт назвал в примечаниях П. Мериме как интерпретатора фольклора и упомянул о Мицкевиче, переведшем одно, характерно выбранное произведение, – им была песня о страданиях
славянина, вынужденного жить на чужбине. Для поэта, следующего традициям сербского фольклора, был важен также образ Иакинфа Маглановича: воспроизводя «Похоронную песню», Пушкин, как
и Мериме, назвал Маглановича ее автором.
О сохраняющих свое значение фольклорных свойствах «Песен»
напоминает отмеченная поэтом подлинная сербская песня из собрания Стефановича. По наблюдениям исследователей, русский перевод ее, как и другие произведения цикла, сохраняет у Пушкина
свойства сербского народного стиха, обладающего десятисложной
строкой и обязательным женским окончанием2.
Определяя отличие «Песен западных славян» с их «родовыми признаками славянской поэзии» от переложений Мериме,
П. В. Анненков заметил: «Тут все дело в обороте речи, в постановке мысли и образа – словом, в <...> неуловимом проявлении творчества...»3. Наиболее полным выражением этого творчества были оригинальные произведения Пушкина, вошедшие в новый цикл. Среди них особый интерес вызывает стихотворение «Воевода Милош».
Песня о Милоше традиционно рассматривается в связи с песней
о Георгии Черном. Оба произведения были посвящены современным событиям сербской истории, и герои их – вожди сербского национального движения. По мнению Ф. Я. Приймы, драматический
50
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]