Творчество русских романтиков (К. Н. Батюшков, А. С. Пушкин, Ф. И. Тютчев). Учебник

В то же время актуализация свойств русского искусства, свя­занных с историзмом, характерна для новой эпохи, и Пушкин уде­лял им много внимания. В одной из статей 1825 года он писал: «Просвещение века требует пищи для размышлений, умы не мо­гут довольствоваться одними играми гармонии и воображения, но ученость, политика и философия еще по-русски не изъясня­лись…» (VII, 23). В 1828 году он пишет к издателю «Московского вестника» о своей истинно романтической трагедии с ее «верным изображением лиц, времени, развитием исторических характеров и событий» (VII, 52). В 1830 году статья о новом романе Загоскина начата фразой: «В наше время под словом роман разумеем истори­ческую эпоху, развитую в вымышленном повествовании» (VII, 72), а размышление о драме таково: «Драматический поэт, беспри­страстный, как судьба, должен был изобразить столь же искренно, сколь глубокое, добросовестное исследование истины и живость во­ображения юного, пламенного ему послужило. <…> Не он, не его политический образ мнений, не его тайное или явное пристрастие должно было говорить в трагедии, но люди минувших дней, их умы, их предрассудки. Не его дело оправдывать и обвинять, под­сказывать речи. Его дело воскресить минувший век во всей его ис­тине» (VII, 151).

Здесь возникает вопрос о характерных для Романтизма от­ношениях истории и мифологии. Он был заострен Ф. Шлегелем. Восприятие Пушкиным теорий западноевропейских романтиков, и в частности немецких, требует дополнительного изучения. Од­нако важен и значим факт присутствия в пушкинской библиоте­ке двух фундаментальных работ А. и Ф. Шлегелей, просмотрен­ных поэтом в значительном объеме7. В статьях и письмах Пушкин не раз упоминает Шлегелей как образцовых критиков, чьи мнения общеприняты. Наконец, в «Отрывке из письма к Д. », написанном в 1824 году, он сравнивает свои впечатления с историческими изы­сканиями И. Муравьева-Апостола, актуализируя одну из проблем романтической теории Ф. Шлегеля: «Георгиевский монастырь и его крутая лестница к морю оставили во мне сильное впечатление. Тут видел я баснословные развалины храма Дианы. Видно, мифологи­ческие предания счастливее для меня воспоминаний исторических; по крайней мере тут посетили меня рифмы. Я думал стихами» (VI, 430).

В начале 1820-х годов Пушкин изучал фольклорные произве­дения. А в них нередко то, что имело место в истории, изменяет­ся, забывается, восполняется. Характерны в этом отношении исто­рические песни донских казаков. По мнению исследовательни­цы донского фольклора Т. И. Тумилевич, «искусство – не первоис­точник истории, а история ее авторской оценки. Герои, имеющие

Переадресовывая историзм и народность пушкинскому роман­тизму, что соответствует реалиям истории литературы, мы отчет­ливо осознаем взаимосвязь исторических изысканий поэта с его ху­дожественным творчеством: «История Пугачева» включена в про-

Зато буду осмотрительнее в моих показаниях, и если записки будут менее живы, то более достоверны» (VIII, 55–56).

Со второй половины 1820-х годов исторические трактаты сопро­вождали творческий процесс Пушкина, и он всегда видел, кем и как поданы факты. Абсолютным авторитетом для него являлся Карам­зин, который «рассказывал со всей верностию историка, он везде ссылался на источники», он сохранил в повествовании «всю неизъ­яснимую прелесть древней летописи» (VIII, 50; VII, 94). А «Исто­рия русского народа» Полевого – это «пародия рассказа» Карамзи­на. «Желание противоречить Карамзину, – писал Пушкин, – поми­нутно завлекает г-на Полевого в мелочные придирки, в пустые за­мечания, большею частию несправедливые. Он то соглашается с Та­тищевым, то ссылается на Розенкампфа, то утвердительно и без до­казательства повторяет некоторые скептические намеки г-на Каче­новского». Круг источников критикуемого автора широк: «Г-н По­левой сильно почувствовал достоинства Баранта и Тьерри и принял их образ мыслей с неограниченным энтузиазмом молодого неофи­та». Сам же текст историка оказался вне этих ориентаций, и кри­тик видел односторонность Полевого-подражателя: «Пленяясь ро­маническою живостию истины, выведенной перед нас в простодуш­ной наготе летописи, он фанатически отвергнул существование вся­кой другой истории» (VII, 95).

Пушкинский историзм, как и историзм ранних романтиков, не сводим к значимым фактам, но их присутствие обязательно, и оно

Писателя действительно интересовали факты, которые не были выявлены или замалчивались историками, но конкретно­историческое в романе «Капитанская дочка» оказалось своеобраз­ным. По наблюдениям А. Долинина, время романного действия – два года (с осени 1772 по конец 1774) – взаимодействует с историче­ским, никогда с ним полностью не совпадая; оно не подчинено дик­тату истории с ее кровавым календарем, а выводит в свою животво­рящую длительность: Пугачев в произведении осчастливил Грине­ва в те дни, когда его исторический тезка расправился со своим со­общником Лысовым20.

В сравнении с регулируемой, видоизменяемой фактологией ми­фологическое в романе Пушкина весьма многопланово, и мифоло­гия не оборачивается в архаику, но поддерживается ею. А потому история в произведении – и контекст мифологии, и новая мифологе­ма, в которой историческое является поэтическим обрядовым дей­ствием и осознанием его. Такой историю сохранил фольклор, вос­принятый во время путешествий поэтом по Дону, окрест ностям Ми­хайловского и в Оренбуржье. Пушкин-прозаик стремился в новом повествовании широко использовать фольклорные эпиграфы, по­словицы и поговорки, легенды, сказки, песни. Мифологизм послед­них проявляется в романе в образных связях восставших и молодо­го героя со стихийными силами бытия, когда хаос кружит степным бураном, предстает страстным характером Пугачева, прорывается энергией восстания, дикой силой социальной мести, и его мощь за­хватывает все новые и новые области сюжета, становится содержа­нием переживаний героев, сознания и чувств читателя. Лишь сла­бый голос любви, как тонкая нить, ведет героя в этих вихрях. Так и в песне, где шумит обильная жизнью мати дубровушка, а пою­щего поджидает сила необоримая и сулит ему посреди широкого поля два столба с перекладиной (здесь трагически трансформиро­ван образ мирового дерева), и он печалится о своей жизни, в кото­рой пока может вторить шуму дубровушки. Это пение на пиру вы­являет и энергию противоборства, которая поддержана традицией