Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Творчество русских романтиков (К. Н. Батюшков, А. С. Пушкин, Ф. И. Тютчев). Учебник
.pdf
Вечерний ветр, валов плесканье
Однообразный шум и трепет парусов,
И кормчего на палубе взыванье,
Ко страже, дремлющей под говором валов, –
Все сладкую задумчивость питало.
Как очарованный, у мачты я стоял
И сквозь туман и ночи покрывало
Светила Севера любезного искал.
Вся мысль моя была в воспоминанье
Под небом сладостным отеческой земли,
Но ветров шум и моря колыханье
На вежды томное забвенье навели.
Мечты сменялися мечтами,
И вдруг… то был ли сон?.. предстал товарищ мне
Погибший в роковом огне
Завидной смертию над плейсскими струями.
Но вид не страшен был; чело
Глубоких ран не сохраняло,
Как утро майское, веселие цвело,
И все небесное душе напоминало.
«Ты ль это, милый друг, товарищ лучших дней!
Ты ль это? – я вскричал, – о воин вечно милый!
Не я ли над твоей безвременной могилой,
При страшном зареве Беллониных огней,
Не я ли с верными друзьями
Мечом на дереве твой подвиг начертал
И тень в небесную отчизну провождал
С мольбой, рыданьем и слезами?
Тень незабвенного! Ответствуй, милый брат!
Или протекшее все было сон, мечтанье;
Все, все – и бледный труп, могила и обряд,
Свершенный дружбою в твое воспоминанье?
О! молви слово мне! Пускай знакомый звук
Еще мой жадный слух ласкает,
Пускай рука моя, о незабвенный друг!
Твою с любовию сжимает…»
11
И я летел к нему… Но горний дух исчез
В бездонной синеве безоблачных небес,
Как дым, как метеор, как призрак полуночи,
И сон покинул очи.
Все спало вкруг меня под кровом тишины.
Стихии грозные казалися безмолвны.
При свете облаком подернутой луны
Чуть веял ветерок, едва сверкали волны,
Но сладостный покой бежал моих очей,
И все душа за призраком летела,
Все гостя горнего остановить хотела:
Тебя, о милый брат! о лучший из друзей20!
Как видим, повторность преобладает в стихах этой элегии, передавая и соответствие чувств героя миру, в котором он находится,
и противоположность их этому миру: герой покидает «туманный»
берег и «сквозь туман» ищет «светила Севера»; он слышит «однообразный шум» парусов и «ветров шум»; все питает его «сладкую задумчивость», и он вспоминает «небо сладостное отеческой земли».
Так стилистически, ритмически и образно подчеркнуто главное и
единственно важное – переживание лирического героя, оно и повторно, и изменчиво: он в сладкой задумчивости, он стоит, как очарованный, мысль его в воспоминании, он в забвении, и, наконец,
его посещают мечты, сменяемые мечтами, и он видит того, кого ему
не забыть.
Смягчаемое эпитетами и сравнениями состояние грусти предстает в повторах слов и эмоций некоей мелодией, которая позже повторится в другом регистре, где мы ее узнаем и одновременно не
узнаем, так как она окажется такими же повторами оформлена, но
выразительно напряжена и драматична. Батюшков использует при
переходе к иной стихотворной интонации паузы, и это напоминает звучание музыки. У Баха, например, в его органной токкате и
фуге ре-минор паузы сменяют предельное нарастание доведенных
до невозможности продолжения мощно звучащих драматических
эмоций, и для нового взрыва или простого продолжения выраже-
12
ния чувств необходима тишина. Интонации Батюшкова столь же
напряженны и значимы:
И вдруг… то был ли сон?.. предстал товарищ мне,
Погибший в роковом огне
Завидной смертию над плейсскими струями.
Пушкин, с его необыкновенной чуткостью к переменам тона,
покажет подобную, но более трагическую перемену, также используя паузу в стихотворении «Арион»:
Пловцам я пел… Вдруг лоно волн
Измял с налету вихорь буйный.
(III, 15)
Интонационное многообразие стихов Батюшкова создано также постоянно меняющейся длиной строки (шести-, пяти- и четырехстопного ямба), и благодаря разной длине пауз стихи «дышат»,
передавая меняющиеся впечатления и настроения поэта.
Эпиграфом к стихотворению Батюшков избрал строки Проперция, утверждающего, что души усопших остаются, когда тело предано огню, и, повторяет античный поэт, смерть не все заканчивает, и, объясняет он вновь, тень ускользает, не поддавшись костру.
В элегии русского романтика та же мысль и так же повторяемая
предстает в развернутом сюжете. Его товарищ погиб «в роковом
огне завидной смертию», но и этот костер не всепобедный. Переживающий смерть друга герой элегии вдруг видит его таким, каким
он был при жизни. Истинность и значимость такого вúдения подтверждают библейские притчи, в которых друг – это тот, с кем мы
говорим лицом к лицу (Исх. XXXIII, 11), и герой элегии видит чело,
которое «глубоких ран не сохраняло». Сердечную привязанность,
глубокое движение сердца передает поэт, герой которого обращается к другу с вопросом, желая удостовериться, что это подлинно он,
что он жив, и вопрошая его о его же смерти, и повторами все более
трагически звучащих вопросов рассказывая ему, столь явственно
живому, тому, каким он был до рокового сражения, о его крестном
пути и трагическом исходе. Напряжение этого страстно желаемого
общения передано не только парадоксальным соединением прошлого предшествующего и прошлого, представляемого как лишь пред-
13
полагаемое будущее, но также и повторами вопросов и обращений,
анафорами и вариациями называний друга и выражения своих переживаний по поводу его гибели и его явления живым:
«Ты ль это, милый друг, товарищ лучших дней!
Ты ль это? – я вскричал, – о воин вечно милый!
Не я ли над твоей безвременной могилой,
При страшном зареве Беллониных огней,
Не я ли с верными друзьями
Мечом на дереве твой подвиг начертал
И тень в небесную отчизну провождал
С мольбой, рыданьем и слезами?
Вид друга, погибшего «в роковом огне», «не страшен», а над его
могилой лирический герой стоял «при страшном зареве Беллониных огней»; чело друга напоминало душе «все небесное», а «тень»
его герой провожал в «небесную отчизну»21. И вновь следует нивелирующий и одновременно подчеркивающий эти контрасты повтор:
«Тень незабвенного!», и выплаканное восклицание в начале монолога («милый друг») получает отзвук в обращении: «о воин вечно
милый!», и новое утверждение, драматизирующее ситуацию повтором, звучит в призыве: «ответствуй, милый брат!». Здесь сосредоточены характерные настроения элегии как жанра, который выражает грустные раздумья, скорбь, который «плачется»22.
Начав рассказ о видении вопросом без адреса: «то был ли сон?»,
герой элегии стремится вовлечь друга в разговор и этим приблизить его и удостовериться, что он – явь. Герой задает вопрос: «Или
протекшее все было сон, мечтанье?» Страстный призыв к другу
произнести хоть слово, дополнить им прекрасный миг свидания
с живым умершим сопровождается новыми повторами, углубляющими эмоции, которые вызваны неожиданным и желанным мигом счастья, они и содержательно – призыв повторить, продлить
мгновения бытия вдвоем, этой утерянной и вдруг восстановленной гармонии:
О! молви слово мне! Пускай знакомый звук
Еще мой жадный слух ласкает,
Пускай рука моя, о незабвенный друг!
Твою с любовию сжимает…
14
Образ «незабвенного друга» в стихах – еще один элемент гармонического отклика на то обращение, где повтором было слово
«тень», но, как оказалось, оно содержало предощущение нового повторения, и в его свете иным, еще более выразительным, предстало
восклицание: «Тень незабвенного!».
Многочисленные и все множащиеся повторы элегии не только
передают волнение, ощущения, эмоции героя, но сами волнуют и
ощущаются как набегание волн моря, строк стиха, как проявление
чувств, стремление повторить общение, убедиться в явственности
возвращения, казалось, навсегда утерянного друга. И сколь глубока печаль, но и сколь она светла, когда, обратившись в духовное
зрение и осязание, устремившись к другу (или его тени?), лирический герой не обретает его, и пауза предшествует пониманию того,
что перед ним был не друг, а «горний дух», который исчез:
И я летел к нему… Но горний дух исчез
В бездонной синеве безоблачных небес,
Как дым, как метеор, как призрак полуночи,
И сон покинул очи.
И вновь видим повторение эпитетов и сравнений, и оно напоминает здесь о воссозданном воображением поэта гармоничном мире
дружества.
Элегия «Тень друга» завершена кратким повторением всего сюжета. Однако теперь мир спокоен, безмолвны даже грозные стихии,
а тревожен герой, и напряженное стремление его души к обретению
невозвратимого предстает в повторах восклицаний, вновь создающих образ друга и этим выражающим уже другое чувство, близкое восторгу:
Но сладостный покой бежал моих очей,
И все душа за призраком летела,
Все гостя горнего остановить хотела:
Тебя, о милый брат! о лучший из друзей!
Столь совершенная, элегия Батюшкова имеет далеко не частное значение и не сводится к описанию отношений Батюшкова и его
друга, что ясно из прозаических воспоминаний поэта о гибели Петина. Не сводится она и к декламации (вспомним недовольство Белинского завершением второй части) по поводу этих отношений.
15
Поэт узнал о захоронении тела погибшего друга, когда осматривал поле битвы по просьбе Н. Н. Раевского, и писал позже, что в поисках тела брата генерала старался не выпускать из виду колокольни церкви того селения, где было кладбище. Потом он разыскал свежую могилу и просил священника не оставлять ее своими попечениями до тех пор, пока на месте деревянного креста не будет поставлен памятник. Эти события отличаются от описания гибели друга
в одной из частей элегии, и главным оказывается выраженное в стихотворении состояние души поэта: оно придает лирическому сюжету обобщающее значение и делает произведение эстетическим событием. В стихотворении предстала душевная жизнь лирического героя во всей своей глубине, в ней показано единение душ, это идеальное как таковое, это, если использовать эпитет самого поэта, «небесное» в «небесном» облике прекрасных поэтических образов. И элегия поражает своей красотой и своей полнозначимой бытийностью.
Откликнувшись на выражение в стихах Батюшкова драмы,
кризисности, Белинский не принял возвращения гармонии в идеально значимом, оно было ему не понятно.
Автор элегии «Тень друга» создавал произведение, обладающее
свойствами новой романтической мифологии; в его стихах и неподвластные смерти души усопших, этот основной образ эпиграфа,
и образ Гальционы, соотносимый с сюжетом Овидия, образ птицы,
в которую, по поверью, переселяются души погибших на море, –
перекликаются с представленным двойными и тройными повторами образом друга-воина-брата, товарища лучших дней и лучшего из
друзей, живого-мертвого-воскресшего, тени незабвенной – горнего
духа и вновь незабвенного друга, и, наконец, призрака, гостя горнего. И новым уточнением-обращением к незабвенному, а значит живущему, оказывается последняя строка: душа героя летит за ним и
хочет остановить
Тебя, о милый брат! о лучший из друзей!
Как и у Проперция, лирическому герою элегии Батюшкова становится доступен мир души покинувшего земную юдоль близкого
человека, и он общается с тенью, призраком, горним духом, гостем
горним, который для него и призрак, и живой человек. Здесь всеприсутствие идеального, поддерживаемое связью его с реальным,
16
предстает тем свойством творчества, которое обнаруживает особое
творческое состояние романтиков, воспринимающих многие проявления бытия, всепроникающего и выражающего себя в разнообразных формах. И дружба осталась принадлежностью поэта и его
умершего друга, и этим обрела всеобщность и нетленность, а сюжет
стремления к общению предстал поэтическим эквивалентом этого
общения, столь недолгого и столь желанного.
Мечта поэта, создателя элегии – это вымысел или то, что б ы л о
с ним? Б ы в ш е е предстает в стихах Батюшкова и как мечта, и
как таковое, и со смертью, подтверждает он этим мысль Проперция, не все кончается, тень любимого друга навещает лирического
героя элегии. И в почти недвижном, притихшем перед красотой и
высотой происходящего мире, душа его, как морская птица, летит
к тени друга, и голос поэта, его волнение достигают апофеоза в завершающем элегию новом обращении к другу, новом устремлении
к нему. И Гальциона теперь – это душа друга, но и душа лирического героя, это также сон, мечта, воображение поэта, возвращающее
ему полноту жизни. Вариации его повторов создают образ иного,
художественного бытия, которое дразняще реально, и он предлагает увидеть жизненность мечты, способной превосходить реальностью идеального самое жизнь. Так расширила элегия образное содержание строк Проперция, предпосланных ей. Но она и продолжила тему взаимосвязей форм жизни и смерти. И если в пушкинской
элегии 1826 года «Под небом голубым страны своей родной» драматизм в том, что для героя невозможен диалог, он не ощутил присутствия тени умершей возлюбленной, и кризисное состояние проявилось в неспособности его к восприятию особой бытийности, и он
это осознает и почти преодолевает, то у Батюшкова самый кризис
порождает и являет гармонию, естественной формой которой становится поэтическое высказывание о всепобедности чувства любви и дружбы. Так и в Писании сказано: «Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание
упразднится» (1 Кор., XIII).
В стилистически продуманном и вместе с тем будто безыскусном, «убегающем» стихотворении (свойство, ценимое Батюшковым
у Вольтера23) поэт развернул образ, мелькнувший в древнеримской
17
лирике. И новая завораживающая красота его романтического образа убеждает в том, что путь к совершенству, о котором мечтали
романтики, один, он – в обретении и проявлении духовности. Стихотворение «Тень друга» увековечило память о друге Батюшкова,
став памятником их дружбы и дружества вообще, но оно стало и
откровением поэта о возвращении гармонии бытия, достигаемой
совершенством поэтического выражения любви как свойства сердца, души и разумения. Это художественное открытие будет воспринято русскими поэтами и ранее всех с особой полнотой – Пушкиным.
Примечания
1
Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: в 10 т. – Л., 1978. – Т. 7. – С. 394.
Далее во всех модулях ссылки даны на это издание указанием в тексте тома и стр.
2
Белинский В. Г. Собр. соч.: в 3 т. – М., 1948. – Т. 3. – С. 293, 337.
3
Там же. – С. 320.
4
Майков Л. Н. О жизни и сочинениях К. Н. Батюшкова // Сочи-
нения К. Н. Батюшкова: в 3 т. – СПб., 1887. – Т. 1.– С. 180.
5
Там же. – С. 62.
6
Обращаем внимание на то, что речь при восприятии поэзии
(да и художественной прозы) не может идти только о «понимании»,
«осмыслении», так как смысл – лишь небольшая часть, нередко не
главная в поэтическом, в художественном тексте. Вспомним слова
Лермонтова: «Есть речи – значенье Темно иль ничтожно, Но им без
волненья Внимать невозможно»; или пушкинское высказывание
в письме П. А. Вяземскому 1826 года: «А поэзия, прости господи,
должна быть глуповата» (Х, 160).
7
Вяземский П. А. Полн. собр. соч.: Т. 1–12. СПб., 1878–1896. –
Т. 2. – С. 417.
8
Сочинения К. Н. Батюшкова: в 3 т. – СПб., 1885–1887. – Т. 3. –
С. 280.
9
Сандомирская В. Б. Батюшков // Русские писатели. 1800–1917.
Библиографический словарь. – М., 1989. – Т. 1. – С. 176.
10
Сочинения К. Н. Батюшкова: в 3 т. – Т. 2. – С. 191, 193–194.
18
11
Ржига В. «Тень друга» К. Н. Батюшкова // Памяти П. Н. Са-
кулина. М., 1931. С. 239–241. О повышенном интересе Батюшкова
к античной поэзии см.: Новикова А. А. «Прелестная роскошь словесности». Античность в творческом сознании К. Н. Батюшкова //
Литература в школе. – № 10. 2007. – С. 2–7.
12
Сочинения К. Н. Батюшкова: в 3 т. – Т. 2. – С. 201.
13
Майков Л. Н. О жизни и сочинениях К. Н. Батюшкова. –
Т. 1. – С. 141.
14
Батюшков К. Н. Полн. собр. стихотворений. – М.; Л., 1964. –
С. 170.
15
Шеллинг В. Ф. Введение в философию мифологии // Шел-
линг В. Ф. Собр. соч.: в 2 т. – М., 1989. – С. 198–15.
16
Бродский И. Скорбь и разум // Иностранная литература, 1997.
№ 10. – С. 184–185.
17
Кошелев В. А. Константин Батюшков. Странствия и страсти. –
М., 1987. – С. 183.
18
О расширении «области элегии» за счет стихотворений, выра-
жающих радость, надежду, оптимизм, а также – смешанные чувства см.: Колосова С. Н. Стихотворение К. Н. Батюшкова «Выздоровление». Лирический сюжет и жанровая форма // Филологические науки. – № 2. 2007. – С. 32, 33.
19
Батюшков К. Н. Полн. собр. стихотворений. – С. 170.
20
Там же. – С. 170–171.
21
На цвет и свет и их роль в создании зрительных образов элегии обратила внимание И. Л. Альми, впрочем, трактуя их в позитивистском ключе как средство выражения психофизиологических
состояний. – Альми И. Л. О поэзии и прозе. – СПб., 2002. – С. 125,
127. Осуществленный исследовательницей логизированный анализ
произведения уводит от основной эмоции элегии и не позволяет выявить ее эстетическое своеобразие.
22
Шталь И. Элегия // Словарь литературоведческих терминов. – М., 1974. – С. 466.
23
Майков Л. Н. О жизни и сочинениях К. Н. Батюшкова. – С. 93.
19
Проектные задания
1. Сравните характер выражения кризиса и его преодоления
в элегии «Тень друга» со сходными настроениями и образами в других кризисных стихах Батюшкова.
2. Определите сходства и различия образов моря (птицы, птицы
над морем) в лирике Батюшкова и Пушкина.
3. Укажите средства, с помощью которых автор элегии «Тень
друга» создал впечатление художественной гармонии, и определите
причины создания этого впечатления.
Вопросы рубежного контроля
1. Почему тема дружбы заняла в произведениях романтиков
столь важное место? (2 балла)
2. Чем объясняется расхождение Белинского в оценке элегии
«Тень друга» с мнением о ней, например, Пушкина? (2 балла)
3. Какое влияние оказали на автора элегии античные традиции? (1 балл)
4. Какая роль принадлежит в сюжете элегии фантазии, чувству,
разуму? (3 балла)
5. С какой целью Батюшков использовал в элегии многочисленные и многообразные повторы? (2 балла)
6. В чем проявился оригинальный характер контраста, использованного автором элегии? (2 балла)
7. Какие особенности элегии обнаруживают связь лирики с музыкой? (1 балл)
8. Что доказывает наличие в элегии характерной для поэзии раннего романтизма изоморфности пространства и времени? (2 балла)
9. Какие определения своего видения использует Батюшков,
и чем это можно объяснить? (2 балла)
10. Каково соотношение реального и идеального, земного и небесного, материального и духовного в эстетике романтиков? (3 балла)
Всего – 20 баллов. Зачет – 8 баллов.
Литература
1. Белинский В. Г. Собр. соч.: в 3 т. – Т. 3. – М., 1948. – С. 293,
320, 337.
20
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]