Творчество русских романтиков (К. Н. Батюшков, А. С. Пушкин, Ф. И. Тютчев). Учебник

Это настроение однажды проявилось во вступлении непо­средственно в строках, где принижена «старая Москва». Они, как известно, не понравились Николаю I. Знание же об особом отноше­нии поэта к основателю города позволяет многое в его стихах вос­принимать показанным с иронией или с юмором: это петушиный задор императора и хвастовство вознесшимся городом; это сказоч­ная чудесность явления города, кораблей, пира и садов, напомнив­ших сады Семирамиды; это и потешное Марсово поле и фейервер­ки – шипенье бокалов, пламень пунша, «дым и гром» при рожде­нии царского наследника. Лиричес ки-интимный план повествова­ния начинает преобладать над одичес ким, и ирония, юмор предста­ют как оттенки интонации. Но об их особой роли и значении напо­минает образ Петра, пребывающего в состоянии вечного сна, когда вокруг него – злобная, заклинаемая автором стихия.

Через сто лет по-новому статичный герой вновь угрожает сти­хии. Петр воплотился в камне, вышина, куда он вознесся, неколеби­ма, поза его неизменно уверенна. Но рядом с всадником, который предводительствует нацией, – беспомощный Евгений, оседлавший статую льва. Это ироничное соотнесение обнаруживает оценку Пе­тра, обусловленную у Пушкина прокарамзинским восприятием де­яний русского императора20. Слово «кумир», т. е. великий мира сего, также усиливает иронию автора; оно было подчеркнуто Нико­лаем I как недопустимое по отношению к Петру21.

При знакомстве с «Историей Нью-Йорка» поэт не мог не заме­тить и выразительное определение, данное одному из персонажей: рассказывая о Петре Великом, посетившем Амстердам, Ирвинг сравнивал с ним своего бездумно деятельного героя Питера Твер­доголового23.

Спрятав далее свою иронию в перечень событий в городе, Пуш­кин вновь обращается к сходным интонациям, когда герой его сю-

Хотя поэтика ужасного разработана у Пушкина с особой пол­нотой, его текст не производит гнетущего впечатления. Это проис­ходит потому, что в обнаруживающей конфликт сцене бунта, как и в момент сумасшествия героя, ужас и смех объединены, и одно пе­редано через другое. Несоответствие намерений и поведения Евге­ния сравнено и противопоставлено действиям Всадника, которые в их символическом значении и при наличии фантастики приобре­ли также и гротескное содержание. Теперь-то и выявляется новая роль Петра, сравнимого для Евгения с гибельной стихией и лишен­ного статуса вершителя государственных дел. Гротеск раскрыва­ет внутреннюю связь героев, основанную на сходстве результата их действий, которые нарушают привычный порядок вещей.

Эти взаимоотношения героев «петербургской повести» доказы­вают, что, как и драматические опыты 1830 года, пушкинская по­эма обладает чертами и свойствами трагикомедии. По наблюдению Новалиса, «комедия и трагедия очень выигрывают от осторожной символической связи друг с другом и собственно лишь благодаря ей и становятся поэтическими»26. Пушкин писал в статье «О на­родной драме и драме «Марфа Посадница»: «Заметим, что высокая комедия не основана единственно на смехе, но на развитии харак­теров, и что нередко близко подходит к трагедии» (VII, 147). Су­ществует, следовательно, и жанровая соотнесенность пушкинской поэмы с «Историей Нью-Йорка», сравнимы и художественные кон­цепции двух авторов. Однако воспроизводя и переосмысливая об­разы и интонации Ирвинга, русский художник создал вполне ори­гинальное творение. В новом сюжете о претенциозных монарших замыслах, греховных его деяниях и неизбежном искуплении гре­хов поэт показал малое и великое, смешное и трагическое наци­онального бытия. Своеобразие творческой мысли Пушкина наи­более отчетливо проявилось в разрешении художественного кон­фликта произведения27.

Измайлов Н. В. «Медный всадник» А. С. Пушкина // Пуш-