Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Творчество русских романтиков (К. Н. Батюшков, А. С. Пушкин, Ф. И. Тютчев). Учебник
.pdf
ет, сколь одинок, и он мужественно принимает смерть. А в историческом труде Пушкина Пугачев далеко не всегда полон достоинства.
Цветаева задавалась вопросом: «как Пушкин с в о е г о Пугачева написал – з н а я?». И отвечала: он его преобразил, «с нижеморского
уровня исторической низости» вернул «на высокий пост предания»,
«поступил, как народ», «правду – исправил»23.
Так поэт объяснил известное ему сочувствие народа к Пугачеву, которое является историческим фактом и сосуществует с народной же оценкой, но иной – пугачевщина. Образ Пугачева и придает
пушкинскому произведению характер эпопеи.
Но в представлении автора романа Пугачев («мифологический
дух грозы и бури», как назвал его А. М. Скабичевский24) – еще и
герой трагикомедии. Такова эта романтическая мифологема. Здесь
значим образ головы: судьба сказочных героев и героев лубочных
картинок соотнесена с их головой; о двумирии головы в связи с первой книгой Пушкина писал В. А. Кошелев25. Трагическое наполнение этого образа несомненно, но герой наделен и смешными чертами, он склонен к дионисийству в сценах пира, разгула.
Так же двойственно оборотничество Пугачева, являющегося из
тьмы, и оно связано с тем, что в романе своей противоположностью
постоянно оборачиваются многие его темы, мотивы и события. Это
же касается и характеристик персонажей.
Композиционно тема переиначивания судьбы, мира, чувств
и мыслей героев, родственная оборотничеству, занимает одно из
основных мест. В романе меняется многое:
гвардия – армия, Петербург – захолустье, веселье – тоска,
дитя – игрок, ругань – смущение, завет хранить платье – отдан
тулупчик, волк – человек, отец – мужик, смерть – веселье;
«не бось, не бось» – ужас овладел, крепость – деревушка,
сердитый старик – старик в китайчатом халате сказал несколько добрых слов;
Швабрин друг – враг, дурочка Маша – любимая, думал скучать – жизнь через неделю стала даже приятною;
гнусный клеветник – оскорбленное самолюбие, старый
пес – верный раб, сорванец – мужественный человек, отец хочет исправить сына – героя ждет сумасшествие или распутство.
141
Основное противопоставление романа: мужик – государь. Когда
оно выявлено, логически оформилась тема странных перемен: «Детский тулуп, подаренный бродяге, избавлял меня от петли, и пьяница, шатавшийся по постоялым дворам, осаждал крепости и потрясал государством!» (VI, 312).
То же переиначивание и странное сцепление обстоятельств формирует сюжет далее:
генерал за наступление – генерал за оборону, жена Швабрина – его вдова и жениха найдет, изба – дворец, все благополучно – а народ мрет с голоду;
Пугачев сидит «важно подбочась» – узнал меня и поддельная важность его вдруг исчезла, подобострастный вид его окружения – противоречил предыдущему;
кровожадные привычки Пугачева – избавитель любезной;
«я не кровопийца», – говорит он герою, который тут же вспомнил взятие крепости; изверг, злодей, думает Гринев, для всех,
кроме меня;
на суде герою стали доверять – он смешался; лицо императрицы переменилось, стало строгим – ее решение положительное; и наконец, Пугачев кивнул головой – которая «мертвая и
окровавленная» показана народу.
Другие более общие противопоставления и взаимопереходы та-
ковы: патриархальный домашний быт и исторические катаклизмы,
время календарное и референтное (по Долинину, второе отсылает
к сезонному занятию – приготовлению варенья или экстраординарному событию – рождению сына в год несчастья с тетушкой Настасьей Герасимовной). Их перечень можно дополнить: естественно длительный процесс инициации и молниеносные, многократные
интронизации (Гринев – Пугачев), или (с юмористическим оттенком) облучок, занятый Пугачевым, а позже, в другой ситуации –
Савельичем; особая энергия называний Пугачева связана с нередко
опасными, но и смешными колебаниями между «собака, собачий
сын, злодей» и «отец родной, государь, батюшка наш».
Эти же вариативные повторы и противопоставления, восходя-
щие к архаической поэтике с ее парностью и метаморфичностью,
вызванной соотнесением природы и человека и их возрастающей
142
противоположностью, формируют ощущение полноты жизни и постоянного присутствия всесильной, многоликой, пугающей смерти.
В романе неизменно сосуществуют свет, смех, веселье и мрак, ужас,
трагедия.
Значима и сама их соотнесенность, и мифолого-историче ский
характер этого основного композиционного и образного контраста.
Он стержневой в романе.
Множественность повторов-контрастов тем, ситуаций, определений героев сообщает в произведении нового времени о переменах
судьбы, о силе и бессилии человека в мире разбуженных и ставших
неуправляемыми природных сил, историческая форма которых –
народное восстание.
Новая мифология романа и детальна, и системна, в ней – не рудименты мифов, она процесс, в котором мифологизируется и сакрализуется историческое. Вместе с тем она оставляет место историческому как факту. Во взаимодействии с ним выявлены его мифологические основы и его более общий смысл. При этом возникает момент художественной полноты, целостности. Своим художественным пределом новая мифология имеет древнюю (античную, библейскую, фольклорную), и в ней есть место личному, лирическому. Мифологическое естественно углубляет и усложняет рассказ,
оно сосуществует в романе Пушкина с художественно осмысленным конкретно-историческим, оно усиливает и возводит его в ранг
Истории, нередко отвлекая и уводя от него, чтобы вновь вернуть
к нему же, но в ином освещении.
В связи с этим Пугачев остается объектом осмысления, и
в историко-мифологическом аспекте новым героем эпоса является Гринев: для него как человека своего времени (а через Пушкина – и времени незаконченного, возвращающего состояние все более напряженного поиска ориентиров) значимы моральные принципы. Они не освоены богатырским стихийным сознанием, так как
узки ему, подобно тулупчику Гринева. И теперь в свои права вступает библейский миф (оппозиция Бога и черта и ее многочисленные варианты в повести, например: Пугачев готовит Зурина, тот –
Швабрина, а последний опять Пугачева, и все они предшествуют
и повторяют друг друга как испытывающие Гринева. По наблюде-
143
ниям И. Л. Поповой, высказанным в докладе на Пушкинской конференции в Московском университете (февраль 1999 года), дворец
Пугачева сравним с нижним ярусом оклеенного золотой бумагой
вертепного ящика, где восседал на троне царь Ирод, окруженный
слугами).
Такое же мифолого-историческое или историко-мифологическое
содержание предстает в контрастных соотнесениях других художественных реалий и ситуаций романа: инициация – интронизации, сакральные числа (3, 7, 12), регламентирующие хаос. А если
актуализировать собственно-историческое, то помилование под виселицей молодого сержанта (оно напоминает историю Кальминского, известную Пушкину по документам и от собеседника в НижнеОзерной) увязано в повести с переодеванием Пугачева. Принятый за
волка, он выходит из мглы и бурана, надевает заячий тулупчик и
приобретает новые свойства, проявляя гуманность к побежденным,
сочувствуя молодости и не опытности, откликаясь на добро.
Выявление мифологического в романе Пушкина далеко не закончено, и потому системность его пока не осмыслена достаточно
полно. Однако несомненно, что архаичные по содержанию и смыслу значимые образы родового и родственного сложно соотнесены
с общинным, общим. Одна из центральных в романе тема отца и
сына, отца и дочери, посаженых отца, матери Маши-невесты (когда
царствующие особы могут выступить в своих патриархальных ро-
26
лях)
сосуществует с более широкими темами старости и молодости, опытности и незрелости, праведного и неправедного пути (как
у Пугачева, как будто бы отца, но и не отца, так как из-за него едва
не лишился чести и жизни облагодетельствованный им дворянин).
Структурообразующий сюжет инициации, посвящения в зрелость, по наблюдениям Л. П. Квашиной, конкретизирован историей блудного сына-расточителя, который в соответствии с законами пушкинского художественного мира начинает свои деяния в момент уже состоявшегося возвращения27. Этот древний обряд осложнен и испытанием узнавания отца-мужика-государя юношей, сначала предавшимся чувству родства со всем живым, а затем дифференцирующим людей, в которых он видит божественное, героическое, но и демоническое, низменное. Это же относится и к историческим событиям.
144
Родительская власть священна для молодых героев, помнящих о ее божественном первообразе. А Пугачев, хозяин леса и зверей (степи и птиц), как в волшебной сказке, во всех своих ролях
самозванец для героя, включая и природную (восприятие Гриневым калмыцкой сказки). Здесь личное начало в герое соотнесено
с авторским и противостоит ему как преимущественно конкретное. Впрочем, мироощущение молодого героя и архаизировано: его
атавистический страх перед родительским наказанием, жизненными неурядицами и испытаниями, проявившийся во сне, заставляет
его держаться истины и, несмотря на странную уверенность матери
в том, что мужик может заменить на свадьбе отца, не целовать руку
самозванца, а позже не поддаться на увещевания замещающего родителей Савельича. Этот страх столь содержателен, что соотносим
со смехом, и он – в основе почитания Гриневым родителей и их воли
как и следования его государственным законам. Пушкин же как
автор выступает в ином качестве.
В пересказываемом сне Гринева присутствие матери усугубляет
неестественную ситуацию, но и смягчает ее, предопределяя благополучное разрешение испытаний для Петруши и одновременно предупреждая его с мягкой, но настойчивой интонацией колыбельной:
Баю-баюшки-баю,
Не ложися на краю,
Придет серенький волчок
И ухватит за бочок.
Материнское присутствие также соотнесено с возвратом героя
к миру человеческих отношений в самый трагический момент повести, но и противопоставлено происходящему: Гринев слышит крик
матери Маши, которая устремляется к телу мужа и называет Пугачева «беглым каторжником». Заплатив за это узнавание жизнью,
она оставляет дочь сиротой, обрекая ее на тяжкие испытания.
Осмыслить позицию автора повести помогают наблюдения
В. Н. Топорова, который пишет по поводу историзма, размышляя
о реальности: «Она – то, что позволяет воплотиться, самоосуществиться и тем самым б ы т ь, по крайней мере, пока реальность
е с т ь, пребывает. Но реальность чего-либо достигается только постольку, поскольку это что-то п о в т о р я е т архетип, коренящий-
145
ся “в начале”, в ситуации “первого раза”. Это повторение состоит
в воспроизведении архетипа структур с заданной степенью тождественности, что и гарантирует человеку верность своим истокам,
корням, что в свою очередь обеспечивает благополучие здесь и сейчас. Только повторение этого рода образует островок твердой земли в окружающем хаосе, только оно отсылает к парадигме и только
парадигматическое реально. Второе обстоятельство связано с первым и вытекает из него. Все, что повторяется (“парадигма”), как
бы отменяет мирское время, то необратимое “историческое” время,
которое лишает человека всяких надежных, заранее известных и
загодя приготовленных опор и неудержимо несет его в бездну хаоса. От такого времени человек защищается тем, что он или старается прочнее угнездиться в мифологическом времени, или вообще изымает себя из времени, спасаясь от “ужаса истории” и от
знания “истории”, памяти о ней. М. Элиаде (Le mythe de l’eternel
retour. Arhetypes et repetition. P., 1949.) пишет, что коллективная
память с трудом удерживает отдельные “индивидуальные” события и подлинные лица и что она “функционирует посредством иных
структур: вместо событий – категории, вместо исторических лиц –
архетипы. Историческое может сохраниться в переработанном
виде, если только оно переводится в архетипический код, освобождаясь от того, что слишком “конкретно-исторично”, опустошая себя
от “только-временного”, за которым просвечивает вневременное,
вечное”28.
При обилии в романе «Капитанская дочка» мифологиче ского,
сложно связанного с собственно историческим, едва ли возможно усмотреть в пушкинском художественном историзме лишь верность фактам и утверждать, что обстоятельства сюжета романа
(а некоторые исследователи придерживаются того же мнения и
о характерах) всегда основаны на фактах или факты выявляют.
В 1927 году В. Шкловский отметил, что Пушкин часто легко прячет историю: не дает пугачевского государства, его организации, военных сражений Гринева, исторического Оренбурга, крупного помещика Миронова. Вместо этого – эстетические штампы: помощный разбойник, он же в прошлом помощный зверь, сказочная ситу-
146
ация невозможности говорить до срока, белогорская идиллия, разбойник, устраивающий свадьбы29.
А вот Вяземский писал, что в этом произведении история «както живее, нежели в самой истории», это «русская былина о Пугачеве»; Гоголь считал, что здесь «не только самая правда, но еще
как бы лучше ее»; Греч видел в романе особое обобщение, так
как Пушкин «умел схватить и выразить характер и тон средины
XVIII века»30.
Итак, историзм романтиков в полноте своего эстетического содержания, явленного Пушкиным, – это необходимое свойство художественного творчества, освобождающее творца от единовластия
идеального, но и не предполагающее победу материального (или реального). Такой романтический историзм не сводим к значимым
фактам и эстетически не существует без связей с субъективным, народным, идеальным, мифологическим (эти связи чуть позже будут
то и дело нарушаться, вспомним спор эстетической и демократической критики о гоголевском эпосе). Историзм романтиков синтетичен. В нем – полнота исторической жизни человека, соотносимая
с многовековым художественным сознанием человечества, возвращаемого романтиками в его изначальной многомерности, которая
предстает столь полно в творимой ими новой мифологии.
Вполне определенное в теории раннего Романтизма соотношение реального и идеального, по существу равноправных, было усвоено Пушкиным, что сделало его творчество эталоном также и в связи с историзмом, придающим мифологии статус события, восполняемым ею и вследствие этого сохраняющим полноту своего эстетического содержания.
1
Словарь литературоведческих терминов / под ред. Л. И. Тимо-
феева, С. В. Тураева. – М., 1974; Гуковский Г. А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. – М., 1957; Томашевский Б. В. Исто-
ризм Пушкина // Томашевский Б. В. Пушкин. Работы разных
лет. – М., 1990. – С. 130–179; Тойбин И. М. Вопросы историзма Пуш-
кина и художественная система Пушкина 1830-х годов // Пушкин.
Исследования и материалы. – Л., 1969. – Т. 6. – С. 35–60.
147
Примечания
2
Цветаева М. Мой Пушкин. – Алма-Ата, 1990. – С. 70–99;
Гиршман М. М., Стулишенко Л. П. О жанре «Капитанской доч-
ки» // Вопросы русской литературы. – Львов, 1982. – № 1 (39). –
С. 90–96; Смирнов И. П. От сказки к роману // История жанров
в русской литературе X–XVII вв. – Л., 1972. – С. 284–321; Сапож-
ков С. Фольклорно-сказочные мотивы в «Капитанской дочке»
А. С. Пушкина // Литература в школе. – 1986. – № 1. – С. 66–69;
Степанов Л. А. Отличительная черта в наших нравах (К поэтике
комического в «Капитанской дочке») // Болдинские чтения. – Горький, 1986. – С. 115–129; Агранович С. З., Рассовская Л. П. Истоки
жанровой структуры «Капитанской дочки» А. С. Пушкина // Содержательность форм в художественной литературе. – Куйбышев,
1990. – С. 31–46; Агранович С. З., Рассов ская Л. П. Историзм
Пушкина и поэтика фольклора. – Куйбышев, 1989; Evdokimova,
S. Mednyi vsadnik – istoriia kak mif// Russian Literature. Amsterdam,
1990. 28. № 4. – P. 441–460; Mikkelson G. The Mythopoetic Element
in Pushkin’s Historical Novel «The Captain’s Daughter» // Canadian-
American Slavic Stadies. 1973. № 7. – P. 296–313; Emerson C. Grinev’s
Dream: The Captain’s Daughter and a Father’s Blessing // Slavic
Review. 1981. V. 40. № 1. – P. 60–70.
3
Кусков В. В. Проблемы историзма древнерусской литературы
XI– XII вв. // Труды отдела древнерусской литературы. L. – СПб.,
1986. – С. 309.
4
Исупов К. Г. Пушкинский анализ исторического процесса и
синтетическая историософия П. Я. Чаадаева // Пушкин. Исследования и материалы. – СПб., 1995. – Т. 15. Библиография работ на
с. 5–6.
5
Шлегель Ф. Об изучении греческой поэзии // Литературные ма-
нифесты западноевропейских романтиков. – М., 1980. – С. 48.
6
Топоров В. Н. Об историзме Ахматовой // Russian Literature.
North-Holland. 1990. XXYIII–III. 1. Oct. P. 374.
7
Модзалевский Б. Л. Библиотека А. С. Пушкина. – СПб.,
1910. – С. 331.
8
Тумилевич Т. И. Ермак. История и легенды // Ермак легендар-
ный. – Ростов н/Д, 1987. – С. 7–8.
148
9
Дебрецени П. Блудная дочь. Анализ художественной прозы
Пушкина. – СПб., 1996. – С. 260.
10
Блюменфельд В. Художнические элементы в «Истории Пу-
гачева» Пушкина // Вопросы литературы. – М., 1968. – № 1. –
С. 158–159, 170–171.
11
Овчинников Р. В. Над пугачевскими страницами Пушкина. –
М., 1981. – С. 54–60.
12
Веневетинов Д. Разбор отрывка из трагедии г. Пушкина. Цит.
по изд.: Пушкин А. С. Борис Годунов. – СПб., 1996. – С. 233–234.
13
Сын Отечества. 1831. № 40. – С. 108.
14
Сын Отечества. 1841. № 41. – С. 179.
15
Шлегель Ф. Речь о мифологии // Литературные манифесты за-
падноевропейских романтиков. – С. 63.
16
Шлегель Ф. Письмо о романе // Там же. – С. 64.
17
Шеллинг Ф. В. Введение в философию мифологии // Соч.:
в 2 т. – М., 1989. Т. 2. – С. 175.
18
Шлегель Ф. Речь о мифологии // Литературные манифе-
сты... – С. 64.
19
Оксман Ю. Г. Пушкин в работе над романом «Капитанская доч-
ка» // Пушкин А. С. Капитанская дочка. – Л., 1984. – С. 145–200;
Овчинников Р. В. Над «пугачевскими» страницами Пушкина;
Петруни на Н. Н. Проза Пушкина. – Л., 1987. – С. 241–288; Степа-
нов Л. А. К истории создания «Капитанской дочки» (Пушкин и кни-
га «Ложный Петр III») // Пушкин. Исследования и материалы. – Л.,
1991. Т. 14. – С. 220–235).
20
Долинин А. Еще раз о хронологии «Капитанской дочки» //
Пушкин и другие. – Новгород, 1997. – С. 52–60.
21
Овчинников Р. В. Манифесты и указы Е. И. Пугачева. – М.,
1980. – С. 31.
22
Доманский Ю. В. Архетипический мотив бороды в прозе
А. С. Пушкина // Литературный текст: проблемы и методы исследования. – Тверь, 1997. Вып. 3. – С. 18–19.
23
Цветаева М. Мой Пушкин. – С. 94, 95.
24
Скабичевский А. М. Наш исторический роман в его прошлом
и настоящем // Пушкин А. С. Капитанская дочка. – Л., 1984. –
С. 252.
149
25
Кошелев В. А. Первая книга Пушкина. – Томск, 1997. –
С. 120–136.
26
Отмечено в статье: Mikkelson G. Mythopoetic Element in
Pushkin’s Historical Novel «The Captain’s Daughter». – P. 307–311.
27
Квашина Л. П. Мотив сына-расточителя в «Капитанской дочке»
А. С. Пушкина // А. С. Пушкин: филологические и культурологические проблемы изучения. – Донецк. 1998. – С. 68–70.
28
Топоров В. Н. Об историзме Ахматовой. – С. 390–391.
29
Шкловский Б. В. Гамбургский счет. – М., 1990. – С. 343–346.
30
Вяземский П. А. Взгляд на литературу нашу в десятилетие после смерти Пушкина; Гоголь Н. В. Выбранные места из переписки
с друзьями; Греч Н. И. Чтения о русском языке // Пушкин А. С. Ка-
питанская дочка. – Л., 1984. – С. 238, 240, 242.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]