Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Семантические процессы в языке и речи. Сборник научных трудов аспирантов
.pdf
й. Д. нУОТЪ‡fl
«—Ja wówczas wyszedłem z pokoju, — rzekł Piotr Gierasimowicz. Ale jakże pan mógł to przegapić?
2. Глагол mieć с зависимым инфинитивом, эксплицирую-
щий модальное значение долженствования (БПРС), а в вопросительных конструкциях — значение «сомнения, отрицания,
противопоставления» (SPPWN
4
). К тому же исследователи от-
мечают способность данного глагола выражать значение возможности «предстоящего действия, для которого имеются
данные» [1, с. 62]. Ср.: «“Неужели и этот обманет, — подумала она. — После всего, что было, это было бы очень дурно с
его стороны”» (104). — «“Czyżby i ten miał mnie zawieść? — po-
myślała. — Po tym wszystkim, co zaszło, byłoby to bardzo
brzydko z jego strony”» (122);
3. Предикатив
można, в польском языке находящийся в
ядерной зоне микрополя возможности. Ср.: «—Непременно
надо видеться, — прибавил он, вздыхая. — Только застанешь
ли тебя?» (288). — «—Musimy się koniecznie zobaczyć, —
dodał z westchnieniem. Tylko kiedy można cię zastać w domu?
(= можно застать)» (348) — иметь объективную возможность.
4. Глагол pozwolić, одним из значений которого является
«сделать что-л. возможным, допустить что
-л.» (SPPWN). Ср.:
«—Как же тетушки вас отпустили?» (154). — «—Jak to?
I ciotki pozwoliły pani odejść?» (184) = «не имели права + не
должны были отпустить» — межполевая сращенность возможности и необходимости.
В качестве имплицитных репрезентаторов модального значения возможности в тексте романа отмечены инфинитивные
предложения, отличающиеся особой модаль-ной нагрузкой и
большой выразительностью. Показательно, что 25
% примеров
с независимым инфинитивом передается в тексте перевода
конструкциями с лексическим модификатором. Следует отметить, что тенденция к эксплицитной передаче модальных значений возможности, выраженных инфинитивом, наиболее последовательно реализуется в вопросительных предложениях,
отличающихся повышенной экспрессией. Ср.: «—Да как же
4
SPPWN — электронный словарь польского языка издательства PWN.
141
лВП‡МЪЛ˜ВТНЛВ ФрУˆВТТ˚ ‚ flÁ˚ÍÂ Ë ð˜Ë
себе верить? — сказал Нехлюдов, вступая в разговор. —
Можно ошибиться» (431). — «—Ale jakże można wierzyć sobie? —
spytał Niechludow wtrącając się do rozmowy. — Można się
pomylić» (523); «—Землю отчего не взять!» (213). —
«—Ziemię można wziąć (= можно взять), dlaczego nie?» (254) =
быть способным + хотеть — межполевая сращенность возможности и желательности.
Интерес представляют такие имплицитные средства выражения модальности
возможности, как придаточные предложения цели. Являясь особым типом грамматического контекста,
придаточные цели, выражающие прямую и непосредственную
«обусловленность явления его желательным следствием» [5,
с. 723], реализуют частное значение объективной возможности
«(не) иметь возможность выполнить действие в связи с наличием (отсутствием) объективных обстоятельств». В отдельных
примерах придаточные цели в тексте польского перевода
содержат лексические модификаторы возможности, а именно
модальный глагол móc, предикатив można, являющиеся доминантой микрополя возможности, а также глагол с ярко выраженной модальной семантикой umożliwić ‘сделать возможным,
предоставить возможность’ (БПРС). Ср.: «—Видно, устыдился
офицер, — закричала она, чтобы быть слышной из-за грохота
колес Нехлюдову» (427). — «—Pewno oficer się zawstydził
, —
krzyknęła głośno, żeby Niechludow mógł ją słyszeć poprzez turkot
kół» (518); «А между тем ясно совершенно, что дети и старые
люди мрут оттого, что у них нет молока, а нет молока потому,
что нет земли, чтобы пасти скотину и собирать хлеб и сено»
(226). — «Tymczasem jest całkiem jasne, że dzieci i starcy mrą z
braku mleka, a mleka nie ma dlatego, że nie ma ziemi, na której
można by pa
ść bydło i zbierać zboże i siano» (271); «Учитель-
ница эта обратилась к Нехлюдову с просьбой дать ей денег,
для того чтобы ехать на курсы» (175). — «Nauczy-cielka ta
zwróciła się do Niechludowa z prośbą o pieniądze, które miały jej
umożliwić wyjazd na kursy (= сделали бы возможным поездку
на курсы)» (209).
Поскольку «при выражении целевых отношений в семан-
тике главной части акцентируется усилие, намеренность,
воля,
142
й. Д. нУОТЪ‡fl
если даже само по себе это предложение называет “обычное”
действие или состояние» [2], обозначаемые в придаточных цели действия оформляются как желаемые, актуализируя межполевую сращенность ‘объективная возможность + желательность’. Так, в 10
% случаев придаточные цели в перевод-
ном тексте содержат конструкции с модальным глаголом
chcieć ‘хотеть, желать’ (БПРС), являющимся ядерным моди-
фикатором микрополя желательности в польском языке. Ср.:
«Теперь же он просил управляющего собрать на другой день
сходку крестьян трех деревень... для того, чтобы объявить им
о своем намерении и условиться
в цене за отдаваемую землю»
(209). — «Teraz Niechludow prosił go tylko, by następnego dnia
zorganizował zbiórkę chłopów... chciał bowiem im oznajmić o
swym zamiarze i ułożyć się o cenę odstępowanej ziemi» (250);
«Накануне его отъезда приехала в город, чтоб повидаться с
братом, сестра Нехлюдова с мужем» (323). — «W wigilię
wyjazdu Niechludowa, chcąc się z nim zobaczyć, przyjechała do
miasta jego siostra z mężem» (391).
Итак, сопоставительный анализ оригинального текста ро
-
мана «Воскресение» и его польского перевода позволяет говорить о более высокой модальной емкости таких русских языковых средств, как глаголы изъявительного наклонения, безмодификаторный риторический вопрос и придаточное предложение цели в сравнении с соответствующими польскими
языковыми средствами, в целом ряде случаев представляющими эксплицитную модификаторную репрезентацию.
Список литературы
1. Аскоченская В. Ф. Выражение возможности и необходимости в
конструкциях с зависимым инфинитивом (на материале польского
языка в сопоставлении с русским): дис. ... канд. фил. наук, Воронеж, 1971.
2. Боженко Л.
http://filologdirect.ru (дата обращения: 15.11.10).
3. Ваулина С.
русском языке (ХI — ХVII вв.). Л., 1988.
Н. Сложноподчиненные предложения. URL:
С. Эволюция средств выражения модальности в
143
лВП‡МЪЛ˜ВТНЛВ ФрУˆВТТ˚ ‚ flÁ˚ÍÂ Ë ð˜Ë
4. Виноградов В.
вах в русском языке // Виноградов В.
В. О категории модальности и модальных сло-
В. Избранные труды. Исследо-
вания по русской грамматике. М., 1975.
5. Грамматика современного русского литературного языка. М.,
1970.
6. Кротовская Я.
А., Кашкуревич Л. Г., Лесная Г. М. и др. Прак-
тический курс польского языка. Базовый учебник. М., 2005.
7. Островерхая И.
В. Русская имплицитность против английской
эксплицитности (на примере ситуативной модальности в романе
Н. Толстого «Анна Каренина» // Модальность в языке и речи: но-
Л.
вые подходы к изучению. Калининград, 2008. С. 334—341.
8. Рыболовлев Н.
Д. Средства выражения модальных значений в
русском и польском языках (на примере модальности недостоверности и предметной модальности): автореф. дис. … канд. филол. наук.
М., 1989.
ã. Ä. óÛ·‡ðÓ‚‡
сЗЦнййЕйбзДуЦзаь дкДлзйЙй нйзД
дДд щдлигадДнйкх дйзсЦинД «икЦдкДлзхв»
З ийщбаа пVIII ЗЦдД
(М‡ П‡ЪВрЛ‡ОВ ФрУЛБ‚В‰ВМЛИ гУПУМУТУ‚‡ Л СВрК‡‚ЛМ‡)
На материале текстов М. В. Ломоносова и Г. М. Державина рассматриваются особенности реализации цветообозначений красного тона как средства репрезентации концепта «прекрасный». Устанавливается языковая и эстетическая значимость данных цветообразов с учетом определенных семантических зон.
Актуальным предметом изучения современной когнитивной лингвистики, как известно, является языковая картина мира, под которой понимают «представление о действительности, отраженное в языковых знаках и их значениях — языковое членение мира, языковое упорядочение предметов и явлений, заложенная в системных значениях слов информация о
мире» [5, с. 68]. Одно из значимых средств
рых конструируется языковая картина мира, — цветовые лек-
, с помощью кото-
144
ã. Ä. óÛ·‡ðÓ‚‡
семы. Как отмечает Р. В. Алимпиева, «явления земного мира
отражаются в сознании человека прежде всего через цвет, который в своем неразрывном единстве со светом искони служит основой при построении жизненно важных символов, через которые человек стремится осознать себя как часть мироздания» [3, с. 106—107]. При этом именно художественный
текст в силу своей высокой
образной выразительности становится особо ценным материалом для соответствующих исследований.
В настоящей статье мы сфокусировали внимание на цве-
тообозначениях красного тона в художественных текстах
В. Ломоносова и Г. Р. Державина. Выбор данного фрагмен-
М.
та цветовой палитры не случаен, поскольку именно красный
цвет в любой картине мира отличается особой яркостью, выразительностью, а также высоким потенциалом репрезентации
аксиологических аспектов мира, среди которых важнейшим
является категория прекрасного (см., например, [3]). Что же
касается материала исследования, то его выбор обусловлен
высокой частотностью и
эстетической значимостью цветовых
лексем номинаторов красного тона в поэтическом дискурсе
XVIII века.
План выражения интересующей нас категории прекрасного в рассматриваемых текстах представлен цветовыми лексемами, номинирующими оттенки светло-красного тона
(алый, розовый, румяный и его дериваты — румянить(-ся), румянец), а также соответствующими языковыми средствами,
обозначающими собственно красный тон (
красный, багряный,
багровый и др.). При выражении признака «прекрасный» ука-
занные экспликаторы зафиксированы нами реализацией в двух
основных семантических зонах: «человек» и «природа». При
этом в зоне «человек» цветовые слова в отмеченной функции
преимущественно направлены на выражение красоты юной
девушки (молодой женщины) и выступают в сочетании с денотатами: лицо, щеки
, губы, пальцы рук. Что же касается зоны
«природа», то здесь цветовые образы наиболее активно упот-
ребляются в соотнесенности с зоной «солнце» (солнечные
блики, лучи, восходы, закаты).
145
лВП‡МЪЛ˜ВТНЛВ ФрУˆВТТ˚ ‚ flÁ˚ÍÂ Ë ð˜Ë
6
В рамках зоны «человек» в соотнесенности с концептуальным пространством «прекрасное» наиболее частотна группа
лексем — номинаторов светло-красного тона. Среди указанных языковых средств особый интерес представляет лексема
алый. Данное слово, заимствованное из тюркского языка и
фиксируемое в русской языковой системе с XIV века (Сл.
Шанского), обладает особой культурологической значимостью
в русском
национальном сознании. Как отмечает Р. В. Алимпиева, «по ассоциации с такими реалиями, как “румянец щек”,
“розовость губ”, “алая тональность деталей праздничной одежды”, алый цвет, выражаемый словом алый, стал устойчиво
соотноситься с представлением о молодости, что в свою очередь, обусловило связанное с ним ощущение жизнеутверждающей яркости и вместе с тем нежности и
чистоты» [6,
с. 160]. О таком смысловом потенциале данного слова свидетельствуют тексты русского фольклора. Ср.: «Красна девица
идет, / Словно павушка, плывет! / На ней платье голубое, /
Лента алая в косе…» [7]; «Опушка боброва, / Маша черноброва, / Чернобровая, черноглазая…/ Глаза серые, развеселые, /
Щеки алые, расцвеченные [8]. В этом плане несомненный интерес представляет и пословица, получившая
отраженность в
Сл. Даля: «Алый цвет мил на весь свет», которая сопровождается значимым для нашего исследования замечанием, что милого дружка в народе называют «аленьким дружком, или алушей». Подобную эстетическую реализацию лексема алый получает и в рассматриваемых нами текстах. Ср.: «Соты ль душисты / В желтых власах /
Розы ль огнисты / В алых устах, /
Сахар ли белый / Грудь у нее?» (I, с. 136); «Пусть вожди в боях дерутся, / В думах баре брань ведут; / Алых уст ее коснуться —
Вся моя победа тут; / Поцелуй ее мне нежный / Выше всех даров… / Милая меня коль любит, / Мне блаженней века миг…»
(I, с. 124)
1
Здесь и далее цитируем по изданию: Державин Г. Р. Сочинения.
М.: Правда, 1985. В круглых скобках римской цифрой I указано издание, арабской — страница, на которой находится пример. Курсив в
цитатах наш.
1
Речь в данных примерах идет о возлюбленной ли-
14
ã. Ä. óÛ·‡ðÓ‚‡
рического героя, который с трепетом и восхищением относится к ней, о чем выразительно свидетельствует употребление
лексемы алый в едином контексте с эмотивно-оценочной лексикой положительной направленности. Ср.: соты душисты,
розы огнисты, сахар белый; милая, нежный.
Эстетическая значимость лексемы алый в стихотворении
Державина «На кончину великой княжны Ольги Павловны»
значительно
усиливается через прием олицетворения, определяющий единство восприятия образа прекрасной невинной девочки и не менее прекрасного цветка — розы; при этом гибель
нежного цветка от мороза сообщает лексеме алый дополнительные коннотации, определяемые признаком не только
«прекрасный», но и «хрупкий». Ср.: «Юная роза / Лишь развернула / Алый шипок, / Вдруг от
мороза / В лоне уснула, /
Свянул цветок: / Так и с царевной; / Нет уж в ней жизни, /
Смерть на челе!» (I, с. 154).
В языковой системе XVIII века близким синонимом слова
алый (причем не только смысловым, но и аксиологическим)
является прилагательное румяный. И это не случайно, как указывает Н.
Б. Бахилина, поскольку в древнерусской переводной
литературе лексема румяный выступает не только как эквивалент греческой лексемы rhódinos — «розовый, розового цвета», но и лексем antheros — «цветущий, молодой, свежий» и
euchrhons — «с красивым лицом, цветущий» [4, с. 118]. Это
безусловно способствует выражению в семантической структуре слова румяный, как и слова алый, наряду с цветовым
значением смыслового компонента, связанного с представлением
о молодости, здоровье и красоте (см., например, [2]). Приведем соответствующие примеры: «…О румянощека, чернокудра, / Агатовоокая дева / Ты мне древнего слога премудра…
/ С розовых уст проливаешь? / Слышу журчащие токи / И во
гармоньи тону!» (I, с. 302); «Ее бело-румяны персты / По звучным бегают струнам /
Взор черно-огненный, отверстый… /
Блистает, жжет и поражает…» (I, с. 101). Особой эстетической
выразительности соответствующих дериватов лексемы румяный в приведенных контекстах способствует непосредствен-
147
лВП‡МЪЛ˜ВТНЛВ ФрУˆВТТ˚ ‚ flÁ˚ÍÂ Ë ð˜Ë
ное лексической окружение: цветовые и нецветовые лексемы,
несущие в своей семантике положительный оценочный потенциал (ср.: агатовоокая, розовые уста, журчащие токи (о голосе), взор черно-огненный, отверстый, блистает, поражает).
К этой же лексико-семантической парадигме органически
относится лексема розовый, этимологически соотнесенная с
представлением о розе (розовый восходит к лат. rosa через
нем.
Rose — Сл. Фасмера). Следует отметить, что в анализируемом
материале данный экспликатор был зафиксирован лишь в художественных текстах Г.
М. Державина, при этом в подавляющем
большинстве случаев он служит для выражения юной, нежной
красоты. Ср.: «Что млада ты и прелестна… / Вкруг твоей приятен
шеи / Розовый и белый цвет» (I, с. 190); «Глас мудрости живей
несется, / Как дев он с розовых уст льется…» (I, с. 299); «Пусть
Даша статна, черноока… / А белокурая… / Нам Лиза.... / Про
пляшут вместе казачка, / И нектар с пламенным сверканьем / Их
розова подаст рука» (I, с. 165). Устойчивая ассоциация слова розовый с признаком «молодость» в поэтическом мире Державина
подтверждается и контекстом стихотворения «Альбаум», в котором каждый цветной лист «альбаума», то есть альбома, символизирует какую-либо грань жизни. Ср.: «На алом — засмеется
радость, / Что весело любила жить; / На розовом — воспляшет
младость, / Что с ней хотела век свой длить…» (I, с. 287).
В качестве средств выражения категории прекрасного цветообозначения светло-красного тона используются и по отношению к миру природы. Среди таких репрезентаций в силу
высокой частотности, а также высокого коннотативного потенциала и
здесь несомненный интерес представляет лексема
румяный. Ср.: «Румяная заря глядит из темных туч» (I, с. 24);
«В броне блистая злато-рдяной, / Как вечер во заре румяной»
(I, с. 109); «Врата отверзла в мир заря, / От ризы сыплет свет
2
румяной / В поля, в леса, во град, в моря» (II, с. 100)
2
Здесь и далее цитируем по изданию: Ломоносов М. В. Стихотворе-
ния. Л.: Советский писатель, 1954. В круглых скобках римской цифрой II указано издание, арабской — страница, на которой находится
пример. Курсив в цитатах наш.
. Дума-
-
148
ã. Ä. óÛ·‡ðÓ‚‡
ется, что в основе такого употребления находится изначальная
ассоциация лексемы румяный не просто с абстрагированным
образом определенного цвета, но и с конкретным представлением о молодой румянощекой прекрасной девушке. И этот целостный поэтический образ в результате приема олицетворения переходит из зоны «человек» в зону «природа», о чем убедительно
, как нам представляется, свидетельствует следующий пример: «Уже румяна Осень носит / Снопы златые на
гумно, / И роскошь винограду просит / Рукою жадной на вино» (I, с. 65).
Учитывая вышеуказанные реализации, считаем, однако,
необходимым отметить, что в рамках семантической зоны
«природа» преобладающими средствами выражения все же
являются цветовые лексемы собственно красного тона. Пола
-
гаем, что данный факт вполне объясним, поскольку цветовые
номинаторы светло-красного оттенка в подавляющем большинстве случаев были направлены на выражение женской
красоты с акцентированием в ней признака «нежность», а цветовые лексемы собственно красного тона, характеризующиеся
более насыщенным, ярким цветом, используются прежде всего в соотнесенности с зоной «солнце» (
солнечные лучи, восходы, закаты и др.), эксплицируя при этом идею красоты в ее
могущественном величии.
В соответствующих текстовых ситуациях среди экспликаторов собственно красного тона особую эстетическую значимость имеет лексема багряный. Прилагательное багряный в
своем историческом развитии непосредственно связано с
представлением об имперской власти и могуществе. Действительно, как
известно, слово багряный является калькой лексемы пурпурный, которая, в свою очередь, этимологически соотнесена с греч. πορφύρα (ср.: порфира — «багряница, верхняя
торжественная одежда государей, широкий и долгий плащ
багряного шелка, подбитый хвостатым горностаем» —
Сл. Даля). В исследуемом материале прилагательное багряный
используется наиболее часто при описании зари. И это не
случайно, ведь багряные лучи зари возвещают о приходе нового
дня, что осознается авторами как торжественное и радостное
149
лВП‡МЪЛ˜ВТНЛВ ФрУˆВТТ˚ ‚ flÁ˚ÍÂ Ë ð˜Ë
событие. Поэтому в контекстах, где реализуется данное слово,
создается дополнительная эмоциональная нагрузка, которая
вносит в текст ощущение праздничности, красоты, силы и могущества. Ср.: «И се рукой уже багряной / Врата отверзла в
мир заря, / От ризы сыплет свет румяной / В поля, в леса, во
град, в моря» (II, с. 100); «Предшественница дня златого
, / Весення утрення заря… / Багряным златом покрывает / Поля, леса
и неба свод» (I, с. 47). В последнем примере ощущение могущества и красоты зари подчеркивается употреблением лексемы
злато, которая в сочетании со словом багряный символически
ассоциируется с представлением о богатой царской одежде.
В качестве этимологически родственного слова лексемы
багряный выступает багровый. «Прилагательное
багровый, как
и багряный, восходит к редкому др.-рус. книжн. (с XI в.) прил.
багръ — «багряный», «червленый» сущ. багръ (: багъръ):
багрь — “червленый цвет” (Сл. Черных). При этом, как отмечает Р.
В. Алимпиева, первоначально «этимологическая и
грамматическая общность обеих лексем закономерно должны
были обусловить их семантическое тождество», однако «уже в
самом начале своего функционирования в системе языка данное слово (багровый. — Л.
Ч.) обнаруживает тенденцию к
формированию таких семантических свойств, которые в дальнейшем… обусловливают его семантическую дифференциацию со словом багряный [1, с. 104—105]. Это, в частности,
проявляется в особой активизации по отношению к слову багровый (через соотнесенные с войной представления о пожарах, взрывах, крови) парадигмы коннотативных признаков с
доминирующим признаком
тельно к рассматриваемым текстам М.
«зловещий». Однако примени-
В. Ломоносова и Г. Р. Дер-
жавина мы можем говорить о нейтрализации отрицательных
коннотатов лексемы багровый и выдвижении на первый план
связанных с представлением о войне как великом народном
трагическом событии коннотативных признаков «сильный»,
«торжественный», «величественный». Ср.: «Там степи, кровью напоены… / Багрова там земля тряслась / И к небу с дымом пыль вилась» (II,
с. 89); «В густой крови кипя, тряслась
земля багрова, / И стрелы падали дождевых гуще туч» (II,
150
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]