Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Семантические процессы в языке и речи. Сборник научных трудов аспирантов
.pdf
й. Д. лЪ‡рЫМТН‡fl
Препятствий слишком близко, то он услышит нарастающий
звук и сможет изменить направление [9, с. 93]. Нечто похожее вы можете делать и со своими чувствами. А сейчас ты
можешь потянуться и почувствовать, как свободно твое тело [9, с. 55]. Кроме модификатора мочь в текстах нередко
встречается предикатив можно, однако он отмечен
меньшей
частотностью: Сегодня мы посмотрим, как можно выразить
свои чувства с помощью лица и тела Можно и нужно использовать какие-нибудь придуманные слова, половину из них говорить, половину — петь [9, c. 52].
Теперь перейдем к обзору модальности необходимости,
долженствования. Эти примеры относительно немногочисленны: Сейчас ты должен (= обязан) очень
внимательно прислу-
шаться к тому, что я скажу. Представь себе какую-нибудь
собачку, которая тебе очень нравится [9, с. 22]. Сначала ты
должен представлять себе только тихие вещи. Я сейчас назову несколько таких вещей, и ты как можно отчетливее
представишь их себе. Как ты думаешь, у тебя это получится? [9, с
. 28]. Сейчас ты должен прислушаться к тому, что я
скажу [6, с. 26] — данное предложение представляет собой
перлокутивный акт (в соответствии с классификацией Дж. Остина [4, с. 17]): говорение осуществляется с целенаправленным намерением воздействовать на мысли и чувства слушающих. В высказываниях типа: Когда музыка остановится, вы
тоже должны остановиться [9, с. 34];
Подумай минутку, кем
должен быть этот взрослый: твоим папой, мамой, дедушкой
или бабушкой, твоим старшим братом? [9, с. 56]; также при-
сутствуют элементы прагматики приказа, однако, при всей
четкости инструкций, эти прагматические акценты расставляются скрыто, ненавязчиво, даже в сочетании с таким видом
модальности, как побудительность (последний пример). Это
объясняется тем, что
в психологии при написании и активном
использовании текстов, тренингов и психологических программ автор делает акцент на более «мягкий» вид модально-
121
лВП‡МЪЛ˜ВТНЛВ ФрУˆВТТ˚ ‚ flÁ˚ÍÂ Ë ð˜Ë
сти с целью создания эффекта добровольного вступления в
контакт с ведомым, обеспечивая тем самым более высокую
степень доверия и симпатии со стороны слушающего, нежели
при облигаторном подходе. Наименее облигаторны, на наш
взгляд, контексты с предикативом надо: Для этого надо рука-
ми изобразить, как играют на этом инструменте, а голосом —
звук он издает [9, с. 56].
какой
Специфика экспликации значения желания (желательности) состоит в текстах психотренингов, насколько об этом позволяют судить материалы нашей картотеки, в следующем:
наиболее частотны обороты с модальным глаголом хотеть,
номинирующие желание говорящего-ведущего тренинга в
форме «я хочу + инфинитив». Сейчас я хотела бы (= желала
бы) сыграть с
вами в игру, в которой кто-то из вас будет
Детективом. Мы завяжем Детективу глаза, чтобы он мог
«видеть» только ушами [9, с. 26]. В данном примере конструкция Я хотела бы поиграть дает психологическую мотивацию смягченной форме указания (ср.: сейчас вы должны играть). Как правило, в психологии воздействие на
человека
происходит от первого лица. Рекомендации даются посредством объяснения «что чувствую Я», а регулярное использование частицы бы помогает задействовать гипотетическую
плоскость диалога, что обеспечивает минимальный нажим на
испытуемого и снимает напряжение. См. также: Теперь я про-
шу закрыть всех глаза и снова три раза глубоко вздохнуть.
Я хочу
слышать, как вы выдыхаете... (= вы должны дышать
громко) Я хочу показать вам, как это можно сделать. (ср.:
вы должны повторять за мной) [9, с. 48] — в данном случае
модальные высказывания можно рассматривать как просьбу к
слушающим, как вуалированно обозначенные указания, которые должны выполнить испытуемые.
Выше был дан обзор средств и значений
ситуативной модальности, но заметим, что в анализируемых текстах К. Фопеля чаще всего встречается модальность побудительности, что,
122
й. Д. лЪ‡рЫМТН‡fl
по сути, априорно обеспечивается прагматикой речевого жанра инструкций. Однако психологическая инструкция принципиально отличается от любой другой: степень императивности
в психотерапевтических контекстах (а тем более в сообщениях, адресованных детям) редко бывает высокой, чаще побудительность «амортизируется» словесным окружением (лексемы
с положительной оценкой, уменьшительно-ласкательные
формы), разнообразием повелительных форм и
их контекст-
ных синонимов: Мои крошечные друзья хотят остаться с
вами и послушать историю, которую я вам буду рассказывать. Поэтому давайте вместе подумаем, как мы их будем
называть, какие имена мы дадим этим существам. Пусть
теперь они с нами тоже познакомятся. Мы будем переда-
вать по кругу наших новых
друзей. И каждый из вас, взяв ма-
ленького друга в руку, должен сказать ему шепотом на ушко
свое имя и пообещать, что будет сидеть тихо, потому что
не хочет его нежным ушкам причинить боль [9, с. 20]. В дан-
ном примере представлено контекстуальное соседство императивов и оборота с облигаторной формой должен
с прилагательными крошечные, маленького, нежным, существительными друзей, шепотом, ушкам и под. Представь, что ты сто-
ишь возле набора ударных инструментов и бьешь в ударники и
тарелки... Представь, как твой лучший друг подкрадывается
и пугает тебя громким криком: «БууГ». Это звучит, действительно, очень громко... [9, с. 29]. В данном случае
речь идет
об умеренной степени императивности, так как после глагола
в повелительном наклонении следуют воображаемые предметы, которые создают особую атмосферу, отличную от реальности не только в визуальном, но также в аудиальном, кинестетическом и других планах. Для передачи такого рода информации наилучшей считается применение именно данной
степени
императивности.
И только в случаях типа: Сейчас открой глаза и скажи
мне, что ты слышал в своем воображении и что видел. Теперь
123
лВП‡МЪЛ˜ВТНЛВ ФрУˆВТТ˚ ‚ flÁ˚ÍÂ Ë ð˜Ë
возьмите снова бумагу и карандаши и нарисуйте громкие вещи [9, с. 29] реализуется максимально выраженная импера-
тивность: глагол в форме повелительного наклонения 2-го л.
ед. ч. наст. вр. сочетается с наречиями сейчас, теперь, что
подчеркивает требование немедленного выполнения действия,
не оставляющего права на размышления или какого-либо рода
отвлечения для слушащего
, воспринимающего информацию.
Тем самым происходит скорейшее вовлечение в психотерапевтический процесс.
Список литературы
1. Ваулина С. С. Исследование модальности в РГУ им. И. Канта:
некоторые результаты и перспективы // Модальность в языке и речи:
новые подходы к изучению модальности: сб. науч. ст. Калининград,
2008. С. 8—16.
2. Ваулина С.
тегориальных отношений // Оценки и ценности в современном научном познании: сб. науч. ст. Калининград, 2009. С. 3—10.
3. Виноградов В.
вах в русском языке // Труды Института русского языка. М.; Л., 1950.
Т. 2. С. 38—79.
4. Остин Дж. Слово как действие. М., 1986. Вып. 17.
5. Золотова Г.
са. М., 1982.
6. Попова Е.
антропоцентричности текста: автореф. … дис. канд. филол. наук. Липецк, 1996.
7. Скрипникова Н.
лингвистике // Филологические записки. Воронеж, 2001. Вып. 15.
C. 194—200.
8. Федорова И.
ском языке (на материале газет). Калининград, 2000.
9. Фопель К. Как научить детей сотрудничать. 3-е изд. М., 2004.
С. 3—115.
10. Ярцева В.
С. Оценочность и модальность: специфика межка-
В. О категории модальности и модальных сло-
А. Коммуникативные аспекты русского синтакси-
А. Авторская модальность как средство выражения
Н. О термине «модальность» в современной
Р. Модальность возможности в современном рус-
Н. Контрастивная грамматика. М., 1981.
124
Ц. л. нЛНЫМ
Ц. л. нЛНЫМ
нЦдлнйЗДь омздсаь щдлигадДнйкйЗ ейСДгъзйЙй
бзДуЦзаь ЗйбейЬзйлна З кйеДзЦ
о. е. СйлнйЦЗлдйЙй «ЕкДнъь дДкДеДбйЗх»
На примере одного из главных героев романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы» — Ивана Карамазова —
рассматривается текстообразующая функция экспликаторов модального значения возможности в создании образов
литературных персонажей.
Языковая модальность традиционно трактуется как «функционально-семантическая категория, выражающая разные виды отношения высказывания к действительности с точки зрения говорящего, а также разные виды субъективной квалификации сообщаемого» [3, с. 303]. На уровне предложения
модальность получила практически исчерпывающее освещение. Однако при выведении данной категории за пределы высказывания — в текст
матика значительно расширяется и «на передний план выдвигается сам акт коммуникации, т.
читателя» [1, с. 96]. С.
сомненную функциональную роль модальности в актуализации идейно-содержательной направленности текста [2, с. 284].
Современная лингвистическая наука характеризует текстовую модальность как категорию «высшего ранга», которая
«играет ведущую роль в организации произведения, оказывая
влияние на структуру текста и отбор языковых единиц» [9].
В плане сказанного значительный исследовательский интерес
представляет изучение текстообразующей функции экспликаторов модальных значений. В данной статье предпринимается
попытка проследить обозначенную функцию экспликаторов
модального значения возможности на примере одного из главных героев романа Ф.
Ивана Карамазова.
и, далее, — речевую ситуацию ее праг-
е. взаимоотношения автора и
С. Ваулина справедливо отмечает не-
М. Достоевского «Братья Карамазовы» —
125
лВП‡МЪЛ˜ВТНЛВ ФрУˆВТТ˚ ‚ flÁ˚ÍÂ Ë ð˜Ë
6
Одну из главных характеристик образа Ивана Федоровича
можно обозначить как «всеобъемлющее отрицание» [7, с. 138],
категорическое неприятие «мира Божьего». Как указывает
Д.
Э. Томпсон, «Иван с предельной остротой ощущает неспра-
ведливость и страдания мира», отсюда его начальная устремленность к атеизму. Эти значения актуализируются в тексте
посредством модального глагола мочь и предикатива можно в
сочетании с зависимым инфинитивом. Ср.: «Ну так представь
же себе, что в окончательном результате я мира этого Божьего —
не
принимаю и хоть и знаю, что он существует, да не допускаю его вовсе. Я не Бога не принимаю, пойми ты это, я мира, Им созданного, мира-то Божьего не принимаю и не могу
согласиться принять» (271); «Я тебе должен сделать одно
признание, — начал Иван: я никогда не мог понять,
как можно любить своих ближних» (272); «О, по моему, по жалкому,
земному эвклидовскому уму моему, я знаю лишь то, что страдание есть, что виновных нет, что все одно из другого выходит
прямо и просто, что все течет и уравновешивается, — но ведь
это лишь эвклидовская дичь, ведь я знаю же это
, ведь жить по
ней я не могу же согласиться» (281); «Уж когда мать обнимется с мучителем, растерзавшим ее псами сына ее, и все трое
возгласят со слезами: “Прав Ты, Господи”, то уж, конечно, настанет венец познания и все объяснится. Но вот тут-то запятая,
этого-то и не могу
принять» (282).
Отрицание существующего мироустройства Иван Карамазов объясняет прежде всего своей неспособностью к пониманию и прощению мирового зла ради «высшей гармонии». Ср.:
«Я смиренно сознаюсь, что у меня нет никаких способностей
разрешать такие вопросы, у меня ум эвклидовский, земной, а
потому где нам решать о том, что не от
мира сего» (271);
«Я клоп и признаю со всем принижением, что ничего не могу
понять, для чего все так устроено» (281). Глагольно-именной
оборот с существительным «способность» специализируется
на экспликации значений внутренней возможности, обусловленной «внутренними качествами, умениями, навыками, знаниями субъекта [8, с. 39]. Данный модальный модификатор
12
Ц. л. нЛНЫМ
характеризует Ивана Карамазова как человека, не умеющего
прощать, смиряться, и указывает на гордость как на отличительный признак его личности.
Модальное значение внутренней невозможности, доминирующее в образе Ивана Карамазова, усиливается контрастом с
образом Алеши Карамазова, чья способность прощать и любить выражается при помощи модального глагола со значением желательности
хотеть. Ср.: «Он не знал, для чего обнимал
ее [землю], он не давал себе отчета, почему ему так неудержимо хотелось целовать ее, целовать ее всю, но он целовал ее
плача, рыдая и обливая своими слезами, и исступленно клялся
любить ее, любить во веки веков» (417); «Простить хотелось
ему всех и
за все, а “за меня и другие простят”, — прозвенело
опять в душе его» (417). В данном случае следует говорить о
семантическом сращении модальных значений желательности
и внутренней возможности, при «котором желание или нежелание субъекта осуществить действие служит основой для
возможности или невозможности реализации последнего»
[5, с. 47].
Несмотря на категорическое неприятие Иваном «
мира
Божьего», его нельзя назвать абсолютным атеистом. Достоевский подчеркивает терзающие его сомнения, что особенно наглядно показано в диалоге Ивана Карамазова и старца Зосимы.
Ср.: «— А может ли быть он (вопрос о вере. — Е. Т.) во мне
решен? Решен в сторону положительную? — продолжал
странно спрашивать Иван Федорович, все с
какою-то необъяснимою улыбкой смотря на старца. — Если не может решиться в положительную, то никогда не решится в отрицательную,
сами знаете это свойство вашего сердца; и в этом вся мука
его» (82). Модальный глагол мочь указывает на неспособность
Ивана Федоровича выйти из круга внутренних противоречий,
что, в свою очередь, ставит
вопрос о возможности полноценного человеческого существования. Ср.: «Отвлеченно еще
можно любить ближнего и даже иногда издали, но вблизи
гилы, а голубое небо, а любимая женщина! Как же жить-то
127
лВП‡МЪЛ˜ВТНЛВ ФрУˆВТТ˚ ‚ flÁ˚ÍÂ Ë ð˜Ë
будешь, чем любить-то их будешь? — горестно восклицал
Алеша. — С таким адом в груди и в голове разве это возможно?» (304). Как мы видим, в качестве экспликаторов модального значения невозможности выступают глаголы 2-го лица
единственного числа настоящего-будущего времени, которые
в большинстве случае не соотносятся с конкретным субъектом. Это
свидетельствует об обобщенном адресате авторского
высказывания.
Достоевский акцентирует внутреннюю неспособность
Ивана любить, противопоставляя ее Алешиной вере в людей.
Ср.: «Казалось даже, что он все допускал, нимало не осуждая,
хотя часто очень горько грустя. Мало того, в этом смысле он
до того дошел, что его никто не мог ни удивить, ни
испугать,
и это даже в самой ранней своей молодости» (22); «Алеша никогда не мог безучастно проходить мимо ребяток, в Москве
тоже это бывало с ним, и хоть он больше всего любил трехлетних детей или около того, но и школьники лет десяти,
одиннадцати ему очень нравились» (202).
Отсутствие способностей Ивана Карамазова объективно
оценить и проанализировать свои чувства, свое состояние эксплицируется модальными глаголами мочь и суметь со значением внутренней возможности. Ср.: «Уже сильно смеркалось,
и ему было почти страшно; что-то нарастало в нем новое, на
что он не мог бы дать ответа» (306); «Не в тоске была странность, а в
том, что Иван Федорович никак не мог определить,
в чем тоска состояла» (306); «Тоска до тошноты, а определить
не в силах, чего хочу. Не думать разве…» (307); «Иван Федорович попробовал было “не думать”, но и тем не мог пособить» (307); «Мучили его тоже разные странные и почти неожиданные совсем желания, например
: уж после полночи ему
вдруг настоятельно и нестерпимо захотелось сойти вниз, отпереть дверь, пройти во флигель и избить Смердякова, но спросили бы вы за что, и сам он решительно не сумел бы изложить
ни одной причины в точности…» (319).
Напротив, младший брат Алеша Карамазов характеризует-
ся автором как способный
найти выход даже из самых слож-
ных противоречий. Ср.: «Он любит их обоих, но что каждому
128
Ц. л. нЛНЫМ
из них пожелать среди таких страшных противоречий? В этой
путанице можно было совсем потеряться, а сердце Алеши не
могло выносить неизвестности, потому что характер любви
его был всегда деятельный. Любить пассивно он не мог…»
(215).
Иван Карамазов является «главным искушаемым» в романе [4, с. 159]. Как отмечает В. Кантор, «задача Ивана — преодолеть это искушение Смердякова и черта, растождествить
себя с ними и их делами» [4, с. 178]. Борьба Ивана с обвинениями в убийстве показана Достоевским в трех главах свиданий со Смердяковым. Ср.: «- Так если сам говоришь, что нельзя было угадать, как же я мог догадаться и остаться? Что ты
путаешь?- вдумываясь
, проговорил Иван Федорович. — А потому и могли догадаться, что я вас в Чермашню направляю
вместо этой Москвы-с» (693); «-Ишь ведь! Но отвечай, отвечай, я настаиваю: с чего именно, чем именно я мог вселить тогда в твою подлую душу такое низкое для меня подозрение?»
(702). Сомнения и терзания Ивана
Федоровича, выражаемые с
помощью модального модификатора мочь, свидетельствуют о
его сильном чувстве совести. Ср: «Ему [Алеше] становилась
понятною болезнь Ивана: Муки гордого решения, глубокая
совесть! Бог, в которого он не верил, и правда его одолевали
сердце, все еще не хотевшее подчиниться» (749).
Растождествление Ивана Карамазова со Смердяковым соз-
дается экспликаторами модального
значения возможности.
Ср.: «- Вы вот сами тогда все говорили, что все позволено, а
теперь-то почему так встревожены, сами-то-с? Показывать на
себя даже хотите идти… Только ничего того не будет! Не пой-
дете показывать! — твердо и убежденно решил опять Смердяков» (722); «- А что ж, убейте-с. Убейте теперь, — вдруг
странно проговорил Смердяков, странно смотря на Ивана. —
Не посмеете и этого-с, — прибавил он, горько усмехнувшись, —
ничего не посмеете, прежний смелый человек-с…» (722—723).
Модификатор посметь, имеющий значение «набраться смелости, решимости для какого-л. поступка», в данном случае подчеркивает неспособность Ивана к убийству, в отличие от
129
лВП‡МЪЛ˜ВТНЛВ ФрУˆВТТ˚ ‚ flÁ˚ÍÂ Ë ð˜Ë
Смердякова. Это звучит особенно убедительно в устах реального убийцы.
Глаголы во 2-м лице настоящего-будущего времени эксплицируют модальное значение внутренней невозможности и
указывают на то, что Иван Карамазов не способен взять на себя вину. Характерно, что они приобретают противоположную
семантику, поскольку принадлежат Смердякову, «соавтору
идеологии вседозволенности» [6, с. 207], что
в дальнейшем
подтверждается текстом.
Таким образом, проведенный нами анализ показал, что
экспликаторы модального значения возможности выполняют текстообразующую функцию, акцентируя доминирующие черты и характеристики в образе литературного героя,
что и определяет соответствующую функциональную роль
модальных экспликаторов в создании образов литературных
персонажей.
Список литературы
1. Валгина Н. С. Теория текста. М., 2004.
2. Ваулина С.
лингводидактическом аспекте: матер. науч.-практ. семинара. Калининград, 2003. С. 276—284.
3. Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990.
4. Кантор В. Кого и зачем искушал черт? (Иван Карамазов:
соблазны «русского пути») // Вопросы литературы. 2002. №
С. 157—181.
5. Островерхая И.
возможности в романе Л.
канд. филол. наук. Калининград, 2004.
6. Прасолов Р. Миф Смердякова // Москва. 2007. №
7. Томпсон Д.
1999.
8. Федорова И.
ском языке (на материале газет). Калининград, 2000.
9. Якимец Н.
нальном аспекте: на материале «Театрального романа» М.
кова: автореф. дис. … канд. филол. наук. Н. Новгород, 1999.
С. О модальности древнерусского текста // Текст в
2.
В. Средства выражения модального значения
Н. Толстого «Анна Каренина»: дис. …
10. С. 200—214.
Э. «Братья Карамазовы» и поэтика памяти. СПб.,
Р. Модальность возможности в современном рус-
В. Категория авторской модальности в функцио-
А. Булга-
130
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]