Оптина Пустынь. История обители и жизнеописания скитян сборник

Чувствуя вследствие ослабления сил телесных приближение кончины, о. Леонид пожелал осо­бороваться св. елеем. Таинство это теперь со­вершено было над ним во второй раз за время пребывания его в монастыре 13 октября 1853 года в 10 часов утра в скитской церкви; после чего силы его телесные несколько оживи­лись, так что он до самой кончины с помощью костыля мог ходить по келье и только за день до исхода в жизнь вечную слег в постель. До пос­ледней минуты жизни он сохранил благоговей­ное воспоминание о своем духовном наставнике и благодетеле, схимонахе Феодоре. Это всегда было его любимым разговором. Даже и во время предсмертного томления уже немеющим язы­ком он шептал: «Феодор! Помолись о мне!»

тому не имел. Это, однако, не мешало его внут­реннему достоинству. При крепости сил физи­ческих он был человек трудолюбивый, искренно послушливый и воздержанный. Кушал очень умеренно. Однажды, сидя вместе с ним за ве­черней трапезой, скитский иеромонах Платон, жалея постоянно находящегося в трудах по­слушника, сказал ему: «Емилиан! Что ты так мало ешь? Ешь больше!» А он, застыдившись от этих слов, и вовсе перестал есть. Как человек про­стой, он не умел выражаться по-благородному. Однажды, угощая чаем своего соседа старичка схимонаха Геннадия, обратился к нему так бла­гожелательно: «Батюшка! Пей еще: чаю много, куда ж его девать? Все равно в лоханку-то выки­дывать». Немного пожил на свете этот проста­чок. Привязалась к нему неумолимая чахотка. Не имея понятия об этой болезни, Емилиан на­зывал ее золотухой. Услыхав от кого-то, что от золотухи полезно оттапливать калиновое дерево и пить этот отвар, он мелко настрогал себе це­лую кошелку калиновых палок. Указывая на это приготовление, один брат приговаривал: «Это Емилианов чай». Но этот чай остался без употре­бления. В болезни раз как-то Емилиану захоте­лось ухи. Сосед-брат по этому случаю отпра­вился к старцу о. Амвросию и доложил ему об этом. Обратившись к своим келейникам, старец спросил: «Что, уха у нас есть?» Ему ответили: «Есть немного, только на вашу долю». — «От-

Орловском губернском правлении, где был сто­лоначальником. Оставив гражданскую службу, он, по влечению сердца своего к монашеской жизни, в 1832 году вступил в Оптинский скит под руководство богомудрого старца иеромо­наха Леонида (в схиме Льва). Проходил в скиту послушания: в братской кухне, в трапезе, а после и пономарем был. В 1834 году он постри­жен был в рясофор, а в 1839 году 3 июня — в мантию. В том же году 3 декабря посвящен был в иеродиакона, а в 1842 году 1 февраля в иеро­монаха. В 1839 году предположено было пере­вести о. Никона в Малоярославецкий Николаев­ский монастырь Калужской епархии для занятия в оном должности казначея, но по обстоятельс­твам назначение это не состоялось. А вместо того в 1843 году 25 января он избран был в каз­начейскую должность в своей Оптиной Пус­тыни, но по усиленному его прошению 22 марта того же года уволен был от этой должности и опять возвратился в скит. Отличительные черты о. Никона: он был ревностным служителем ал­таря Господня; имел особенное попечение о труд­нобольных. Всегда предупреждал своим стара­нием о том, чтобы больной удостоен был напутствия Св. Христовых Таин, а по смерти за­ботился о сорокадневном поминовении пре­ставльшегося, в скиту ли он скончался или в монастыре. В келье же у себя он занимался пе­реплетом книг, чему обучал и некоторых дру-

Св. Причащению и от усталости, в ожидании звона к обедне, присел на стул и тотчас заснул. И показалось ему во сне, что он видит в каком-то не знакомом ему месте многочисленное собрание скитской и монастырской братии, и среди них, к удивлению его, сидит умерший иеромонах Ни­кон. И думает во сне о. Варсонофий: «Как же он здесь? Ведь он умер?» И с такими мыслями об­ратился о. Варсонофий к братиям и сказал: «Смо­трите, это отец Никон!» И братия будто тоже увидели в своей среде почившего иеромонаха. В какой он был одежде, этого о. Варсонофий не заметил, но видел, что на главе его была ками­лавка, но без клобука, как обыкновенно носят служащие иеромонахи и иеродиаконы во время служения. После о. Варсонофию показалось, что он, сидя на чем-то лицом к востоку, держал на руках своих младенца и поминал некоторых имена. Помянув же несколько имен, произнес и имя Никона. Тогда младенец, до того времени молчавший, сказал ему: «Я — Никон!» И эти слова младенца как бы пробудили в о. Варсоно­фии желание узнать о его загробной участи, и он с поспешностью спросил младенца: «Где же ты теперь находишься?» — «В раю, — отвечал младенец, — между святыми». О. Варсонофий спросил опять: «А каков рай?» Младенец хотя и общими и краткими выражениями, но сильно восхвалил красоту рая. А какими словами рай был описан, этого о. Варсонофий упомнить не