Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Немцы в России. Взгляд из провинции. Сборник материалов Всероссийской научной конференции с международным участием. Киров, 27 октября 2010 года
.pdf
141
лидеров консервативного крыла Сената Б. Уилер (демократ, Монтана)
полагал, что события развиваются крайне благоприятно для Соединённых
Штатов: «Более чем вероятно, что мы сможем оставить американских солдат
дома. Теперь мы можем позволить Сталину и прочим диктаторам просто
довести борьбу до конца» [13].
Конгрессмен Р. Вудраф (демократ, Мичиган) полагал, что «чем больше
урона нацисты нанесут русским и чем больше урона русские нанесут
нацистам, тем безопаснее будут себя чувствовать мужчины, женщины и дети
свободного мира». Представитель Мичигана прогнозировал два варианта
развития войны: либо русские генералы свергнут Сталина и заключат мир с
Германией, передав в руки Гитлера неисчерпаемые ресурсы России, либо
Советский Союз, «наученный горьким опытом финской войны», будет вести
серьёзную борьбу и обеспечит для США и Англии передышку, которую, по
мнению Вудрафа, Америке следовало использовать для укрепления
собственных вооружённых сил, а не для помощи британцам. Отказывая в
помощи ближайшему партнёру, конгрессмен даже не рассматривал
возможность американского содействия СССР в борьбе с нацизмом [14].
Патриарх американской политики, престарелый Х. Джонсон
(республиканец, Калифорния), в письме к сыну отмечал, что если бы всё
зависело от него, то он «оставил бы этих двух мерзавцев сражаться до конца
и выматывать друг друга». Однако, как опасался сенатор от Калифорнии,
Советскому Союзу всё-таки будет оказана помощь, и при этом будет
задействован «печально известный закон» [15] (акт о ленд-лизе. – Авт.).
Точку зрения Уилера и Джонсона полностью разделял республиканец Р. Рич,
представитель от штата Пенсильвания [16].
Соблазн изоляционистского подхода, суливший укрепление
американской безопасности при минимальных затратах со стороны самих
американцев, был настолько велик, что находил сторонников даже среди тех
парламентариев, которые не считались ярыми противниками
внешнеполитического курса Рузвельта. Сенатор-демократ Г. Трумэн
(будущий 33-й президент США) в интервью «Нью-Йорк таймс» заявил
следующее: «Если мы видим, что побеждает Германия, нам следует
помогать России, а если побеждает Россия, мы должны помочь Германии, и
пусть они убивают друг друга как можно больше». Правда, он тут же
оговорился, что не желает итоговой победы Гитлера «ни при каких
обстоятельствах» [17].
Квинтэссенцией изоляционистского подхода к Советскому Союзу в
целом и в частности к возможной американской помощи можно назвать
радиовыступление сенатора Р. Тафта (республиканец, Огайо) «Россия и
Четыре свободы», прозвучавшее на CBS 25 июня. По мнению Тафта,
вступление России в войну наглядно показало абсурдность утверждений о
том, что мировая война является войной демократий против тоталитаризма.
Противостояние идеологий – «лживая пропаганда, которой кормят
американский народ», поскольку с идеологической точки зрения между
142
коммунизмом и нацизмом нет разницы. Помощь демократиям всего лишь
вывеска для намечающегося альянса со Сталиным, «самым беспощадным
диктатором в мире». «Из полной неразберихи, которая сейчас творится в
Европе, американцы могут сделать только один вывод: эти столкновения –
исключительно европейские, от которых нам следует держаться
подальше», – заключал Тафт. Сенатор не исключал, что спустя несколько
лет Америке всё же придётся сразиться с Гитлером, дабы воплотить в жизнь
программу «четырёх свобод», но при этом особо подчеркивал, что
нацистский режим должен быть сломлен исключительно американскими
силами [18].
Тафт не ограничился традиционными изоляционистскими рецептами.
Специфика его подхода заключалась в том, что он допускал возможность
установления скорого мира в Европе переговорным путём. Факт вторжения
немецких войск в Россию, по мнению Тафта, свидетельствовал о том, что
Гитлер оставил мысль завоевать Британские острова и связывает отныне
будущее Германии только с континентальной Европой, но не с господством
на морях. А это, в свою очередь, создавало условия для мирного соглашения
между ведущей морской державой (т. е. Великобританией) и главной силой
на континенте – Третьим рейхом. Тафт призывал не подталкивать Англию к
миру на условиях, выгодных Германии, но и не препятствовать соглашению
между двумя государствами, если в Лондоне пожелают пойти на такую
сделку с Берлином [19].
Схема, предложенная Тафтом, по сути своей представляла значительно
модифицированный вариант Мюнхенских соглашений 1938 г.: Англия и
Германия делили между собой господство над Восточным полушарием при
молчаливом участии США, сохранение Советского Союза как великой
державы такой план, очевидно, не предусматривал. Более того, главный
изъян «прожекта» Тафта, а вместе с ним и всей изоляционистской
концепции взаимного ослабления Сталина и Гитлера крылся в том, что
совершенно не учитывались последствия разгрома СССР. Ни Тафт, ни
другие противники оказания военной помощи Советскому Союзу не могли
поручиться за то, что фюрер, получив в свои руки неисчерпаемые советские
ресурсы, успокоится на этом и не рискнёт начать войну против США.
Для интернационалистской парадигмы американской внешней
политики оказание военно-технической и экономической помощи России
представляло собой неплохую возможность противодействовать
гитлеровской экспансии, напрямую не вмешиваясь в войну. Однако в первые
недели сторонники активной внешнеполитической линии в дебатах на
Капитолийском холме и в СМИ вели себя достаточно скромно. Едва ли не
единственным сенатором, кто практически сразу и достаточно чётко
выступил в поддержку предложенного президентом курса, был К. Пеппер
(демократ, Флорида). Выступая на радио 28 июня 1941 г., сенатор, критикуя
оппозиционеров, заметил, что изоляционисты «поют ту же старую песню,
только с новым названием». Зимой, в ходе слушаний по ленд-лизу, основой
143
«текста» были «британский империализм, недемократичная Англия и
рычащий британский лев». После 22 июня они были заменены триадой
коммунизм – безбожие – Сталин, но смысл остался тем же [20]. Выступая
спустя сутки на съезде Национальной образовательной ассоциации, Пеппер
отметил, что русская проблема используется противниками администрации
как «отвлекающий манёвр», и резко отмёл выдвинутое Тафтом
предположение о переговорах с Гитлером. По мысли Пеппера, людей,
высказывающих подобные инициативы, следовало изолировать от общества
[21].
Коллеги Пеппера по верхней палате, принадлежащие к лагерю
администрации, принципиально не возражали против поддержки СССР,
однако больше говорили о трудностях, связанных с реализацией подобной
программы, нежели о самой помощи. Сенатор Г. Бирд (демократ, Виргиния)
недоумевал, как США смогут поставлять в Советский Союз военные
материалы, если при существующем уровне производства не могут
удовлетворить собственные оборонные нужды, не говоря о британских.
Другого сенатора-демократа от Виргинии К. Гласса больше волновал вопрос
об источниках финансирования поставок. Сенаторы Д. Мид (Нью-Йорк),
А. Адамс (Колорадо), Э. Джонсон (Колорадо, все – демократы) опасались,
что выделенных по мартовском закону о ленд-лизе 7 миллиардов долларов
не хватит для обеспечения поставок в СССР, а принятие закона о
дополнительных ассигнованиях может быть осложнено поправками, прямо
исключающими Россию из числа реципиентов американской помощи [22].
Аналогичная ситуация сложилась и в Палате представителей, с той
лишь небольшой разницей, что в нижней палате не нашлось человека,
который бы выступал бы за программу помощи так же последовательно, как
Пеппер. Дебаты 24 июня между конгрессменом К. Кифовером (демократ,
Тенесси), с одной стороны, и Г. Фишем (республиканец, Нью-Йорк) и Э.
Хоффманом (республиканец, Мичиган) – с другой, наглядно
продемонстрировали умеренность позиций интернационалистов на
Капитолийском холме. В перепалке со своими оппонентами Кифовер
больше стремился не поддаться на крайне провокационные вопросы
оппонентов, чем поддержать инициативу президента о помощи новому
союзнику. С этой задачей он справился. На выпад Фиша («Поддержите ли
вы отправку американских сыновей на защиту коммунизма?») конгрессмен
максимально корректно ответил: «Я поддерживаю помощь любой стране,
которая желает бороться с нацизмом». Вопрос Хоффмана носил ещё более
провокационный характер: «С кем бы вы предпочли воевать – с Россией или
Германией – после того, как одна из них победит соперника?». Кифовер
ответил со всей возможной дипломатичностью: «Я бы предпочёл, чтобы
Гитлер был разбит любыми средствами». Политик признавал, что
коммунизм представляет для Америки определённую проблему, но совсем
иного рода – он никогда не был «вызовом с оружием в руках». Конгрессмен
предупреждал своих изоляционистских оппонентов о той опасности, которая
144
ожидала англо-саксонские демократии в случае полного поражения России
[23].
Коллега Кифовера Ф. Бак (демократ, Калифорния) разделял его
беспокойство относительно безопасности США в случае полного разгрома
советских войск, однако не спешил безоговорочно поддерживать любую
помощь со стоны Соединённых Штатов советскому государству. «Я
одобряю помощь России до такой степени, в которой она не будет мешать
имеющейся программе поддержки Великобритании и Китая», – заявил
калифорниец. При этом в противовес изоляционистам он был не склонен
отождествлять поставки союзнику и поощрение коммунизма, а также
призывал американцев «оставаться реалистами» при оценке СССР [24].
К концу лета 1941 г. сомнения относительно способности СССР вести
эффективную борьбу с Гитлером стали постепенно рассеиваться, чему
немало способствовал визит Г. Гопкинса в Москву и его успешные
переговоры со Сталиным. Как следствие, в обеих палатах Конгресса
зазвучали более смелые выступления в поддержку советско-американского
сотрудничества.
Изоляционисты, предчувствуя возможное включение СССР в
программу ленд-лиза, предприняли ряд попыток законодательно запретить
возможность ленд-лизовских поставок коммунистическому режиму. Однако
ни резолюции Г. Кнутсона (S.Con.Res. 44) и С. Дэя (H.Con.Res. 51), ни
инициативы Д. Тинкхэма (H.Res. 256; H.R. 5248) не нашли поддержки у
коллег и были без лишнего шума «похоронены» в профильных комитетах
Палаты представителей и Сената [25]. Более того, замедление темпов
немецкого наступления убедило некоторых изоляционистов в том, что война
приобретает затяжной характер, и теперь они уже не возражали против
американских поставок в Советский Союз, которые ещё больше затягивали
советско-германскую войну, играя на руку Соединённым Штатам [26].
Несмотря на эти положительные подвижки, администрация Рузвельта
вела себя очень осторожно и всячески стремилась убедить общественное
мнение и Конгресс, что вопрос о ленд-лизе для СССР неактуален. Даже
после внесения в сентябре 1941 г. в главный законодательный орган США
билля о выделении дополнительных ассигнований на ленд-лиз, Рузвельт в
беседе с лидерами Конгресса подчёркивал, что речь не идёт о включении
России в программу поставок. Однако при этом президент указывал на
нежелательность поправок к законопроекту, прямо направленных против
Советского Союза [27].
Слушания в профильных комитетах, а также дебаты в верхней и
нижней палате прошли на редкость гладко. Несмотря на все заверения
Рузвельта, парламентарии прекрасно понимали, что решается вопрос о
выделении денег именно для Советского Союза [28]. Законодателей
возмущал не столько сам факт выделения американских денег государству с
коммунистической идеологией, сколько лицемерие, которым администрация
Рузвельта сопровождала свои действия. Представитель Канзаса У.
145
Ламбертсон весьма резко высказался против недоговорённостей и
двусмысленных формулировок со стороны Белого дома и
правительственных ведомств: «Опрошенные руководители заявляют, что
законопроект не для России, но в то же самое время они убеждают нас в том,
что там не должно быть отдельного положения против России. Нам говорят:
“Оставьте это на усмотрение президента”…Такие ухищрения мне не по
душе». В том же ключе высказывался его коллега Саутхофф (прогр.,
Висконсин) [29].
Бесперспективность сопротивления доводам Рузвельта и его
сторонников в октябре 1941 г. была очевидна даже самым последовательным
изоляционистам. Г. Фиш поддержал расширение программы ленд-лиза, но
при этом подчеркнул, что делает это только «из военных соображений». И
консерваторы, и либералы, не отрицая «темных сторон» сталинского
режима, одобряли помощь СССР из прагматических соображений,
поскольку тот был «единственной державой, чья армия способна остановить
немцев» [30].
Предложенные в Палате представителей консервативными
республиканцами поправки, прямо исключавшие СССР из числа
получателей американской помощи, были провалены.
Принятый Конгрессом закон был подписан Рузвельтом и вступил в
силу 28 октября 1941 г. Через два дня президент направил Сталину письмо, в
котором информировал главу советского правительства, что поставки
военных материалов, оговорённых в протоколе Московской конференции,
будут производиться на основании Акта о ленд-лизе. Рузвельт предлагал не
начислять проценты на сумму советского долга и начать выплату
задолженности только через пять лет после окончания войны, растянув этот
процесс на 10 лет [31]. 2 ноября американский посланник в Москве
Штейнгардт через заместителя наркома А. Я. Вышинского
проинформировал Сталина о принятом в Вашингтоне решении (письмо
Рузвельта еще не дошло до Москвы). В ответном послании 4 ноября Сталин
выразил благодарность за «исключительно серьёзную поддержку Советского
Союза в его громадной и трудной борьбе» и согласился с предложенными
условиями займа [32].
После вступления США во Вторую мировую войну в декабре 1941 г.
важность и результативность помощи Советскому Союзу никем из
американских политиков не ставилась под сомнение. Из лексикона
обитателей Капитолия совершенно исчезли выражения про «кровавого Джо
Сталина», «дьявольский культ» коммунизма и «безбожную страну».
Этика союзнического сотрудничества заставляла даже самых
консервативных законодателей с крайней осторожностью афишировать свои
антисоветские взгляды. При этом выпады в адрес коммунизма, не сравнимые
по тону с речами предвоенного времени, обязательно сочетались с
уважительными высказываниями об успехах русских армий и героизме
советских солдат [33]. Толерантность сенаторов и конгрессменов,
146
установившуюся по отношению к советским порядкам и идеологии, хорошо
демонстрирует высказывание члена нижней палаты Т. Элиота (Массачусетс),
сделанное им 30 июля 1942 г.: «Как настоящие американцы, мы вполне
можем выступать против коммунизма в нашей стране, одновременно
помогая России остановить врага номер один – нацистов» [34]. Аналогичные
мысли высказывал в своём радиовыступлении сенатор Д. Мюррей
(демократ, Монтана). Он заявлял о том, что нельзя не согласиться с
«очевидным правом русских сражаться за свои жилища и защищать свою
свободу и образ жизни». Призывая всех без исключения американцев
оказывать помощь СССР, сенатор апеллировал к чисто прагматическому
аргументу – помощь Советскому Союзу сохраняла свободу Америки и
жизни американцев [35].
Летом 1942 г. в связи с неудачами Красной Армии на южном
направлении проблема открытия второго фронта приобретала в глазах
сенаторов и конгрессменов все большую актуальность. Конгрессмен
Холланд, рассуждая о значимости открытия второго фронта, отмечал, что
скорейшая высадка союзников в Европе значительно улучшила бы
моральное состояние советских армий и крайне благоприятно сказалась бы
на «общем деле Объединённых Наций» [36].
Американских законодателей откровенно пугала возможность
вынужденного выхода СССР из войны, которая достаточно реально
замаячила перед антигитлеровской коалицией. 14 июля сенатор Г. Трумэн
(демократ, Миссури) поместил в протокол заседания верхней палаты статью
из «Сент-Луис Стар Таймс» с красноречивым заголовком «Второй фронт:
теперь или никогда». Автор статьи подчеркивал, что если Вашингтон и
Лондон будут медлить, то фронт западных союзников станет не вторым, а
единственным, и возникнет уже по инициативе Гитлера, а не союзников.
Также прогнозировалось, что после поражения России германские войска
проникнут на Ближний Восток, а Турция и арабские страны переметнутся на
сторону Гитлера, лишив союзников энергетических ресурсов региона [37].
Схожие опасения высказывал конгрессмен Кофи. 5 октября он заявил
на заседании Палаты представителей: «Если мы не откроем второй фронт в
ближайшие недели, то огромная масса человеческих ресурсов России будет
выведена из войны, и нацисты развернут свою ужасную военную машину на
Запад». В своём выступлении он раскритиковал ряд высокопоставленных
чиновников Госдепартамента и других ведомств (досталось Л. Гендерсону,
Д. Ачесону, А. Берлу) за волокиту при решении вопроса о поставках в СССР
оборудования по производству авиатоплива. Кофи был возмущён тем, что с
решением проблемы, которую Моргентау и Г. Икес разрешили за полчаса,
чиновники тянули 14 месяцев [38].
Однако второй фронт так и не был открыт в 1942 г. – у Конгресса
объективно не было возможностей влиять на военную стратегию союзников.
Впрочем, «власть кошелька» у законодателей никто не отбирал. Действие
Акта о ленд-лизе истекало летом 1943 г., и перед Конгрессом встал вопрос о
147
продлении этого важнейшего закона. Успех республиканцев на выборах
1942 г. придавал вопросу особую остроту. В администрации не сомневались
в отношении положительного исхода голосования по новому закону, однако
стремились избежать длительных дебатов, которые в условиях военного
времени выглядели не совсем уместными [39].
Безболезненному прохождению законопроекта через Конгресс чуть
было не помешали действия американского посла в Москве У. Стэндли,
прямо обвинившего советское руководство в преднамеренном утаивании от
советской общественности фактов американской помощи [40].
Разразившийся было скандал удалось быстро замять, и заявления Стэндли не
стали лейтмотивом парламентских дебатов. Даже те парламентарии, которые
в марте 1941 г. голосовали против ленд-лиза, теперь готовы были
безоговорочно его поддержать в качестве «военной меры», направленной на
достижение победы в войне. Дебаты, занявшие всего два дня, завершились
принятием нового закона подавляющим большинством голосов [41].
По мере возрастания военных успехов СССР среди законодателей
стали усиливаться алармистские настроения. Некоторых парламентариев
пугали слухи о возможности сепаратного мира между Сталиным и Гитлером
[42]. Однако большинство больше беспокоила перспектива советской
экспансии в Европу и усиления «красной угрозы» внутри США [43].
Подобные выступления не носили массового характера и к тому же частично
компенсировались заявлениями сторонников советско-американского
сотрудничества, в которых слухи о сепаратном мире и экспансии
коммунизма увязывались с нацистской пропагандой [44]. Лидеры Конгресса
при встречах с советскими дипломатами пытались сгладить негативное
впечатление от антисоветских выпадов, заверяя тех, что большинство
законодателей положительно относится к Советскому Союзу [45].
Таким образом, позиция американских сенаторов и конгрессменов в
отношении войны на Восточном фронте диктовалась исключительно
прагматическими соображениями обеспечения безопасности США.
Законодатели ценили успешную борьбу Советского Союза против Гитлера и
были готовы выделять помощь для этой борьбы, отодвигая на задний план
очевидные различия в идеологии, экономических парадигмах и
внешнеполитических интересах двух государств. Большинство из них не
скрывало своего неприязненного отношения к советским политическим и
экономическим стандартам, однако было вынуждено руководствоваться
правилом «враг моего врага – мой друг». Наличие общего врага –
нацистской Германии – стало главным фактором толерантного отношения
даже самых закоренелых консерваторов к СССР, однако перспективы
взаимодействия между Москвой и Вашингтоном в условиях, когда общего
врага не станет, выглядели крайне расплывчатыми.
Примечания
148
1. Борисов А. Ю. СССР и США: союзники в годы войны, 1941–1945. М., 1983;
Мягков М. Ю. Проблема послевоенного устройства Европы в американо-советских
отношениях 1941–1945 гг. М., 2006; Печатнов О. В. Сталин, Рузвельт, Трумэн: СССР и
США в 1940-е гг.: документальные очерки. М., 2006; Bennett E. FDR and the Search for
Victory: American-Soviet Relations, 1939–1945. Wilmington, 1990; Nisbet R. Roosevelt and
Stalin: The Failed Courtship. Wash., 1988; Perlmutter A. FDR and Stalin. A Not So Grand Alliance, 1943–1945. Columbia; L., 1993.
2. Dawson R. Decision to Aid Russia, 1941. Chapel Hill, 1959. Herring, G. C. Aid to
Russia, 1941–1946: Strategy, Diplomacy, the Origins of the Cold War. N. Y., 1973; Jones R. H.
The Roads to Russia. United States & Lend Lease to the Soviet Union. Norman, 1969.
3. Kimball W. Most Unsordid Act. Baltimore, 1969. P. 200, 201, 215.
4. История США. Т. 3. / отв. ред. Г. Н. Севастьянов. М., 1985. С. 334–335.
5. Congressional Record. Proceedings and Debates of 77th Congress (далее – CR). Vol. 87.
Wash., 1941. P. A3051.
6. Ibid. P. A3207.
7. Ibid. P. 5669, A3207, A3324.
8. Ibid. P. A3207
9. Ibid. P. A3324.
10. Ibid. P. A3710.
11. Ibid. P. A3601
12. Ibid. P. A3857.
13. Dawson R. Op. cit. P. 102.
14. CR. Vol. 87. P. A3052.
15. Johnson H. The Diary Letters of Hiram Johnson ( далее – DLHJ). Vol. 7. Garland,
1983. 24 June 1941.
16. Ibid. P. 5461.
17. New York Times. 1941, 24 June. P. 1.
18. Taft R. The Papers of Robert Taft. Vol. 2. 1939–1944. Kent; L., 2001. P. 255–256.
19. Ibid. P. 256.
20. CR. Vol. 87. P. A3215–3217.
21. Dawson R. Op. cit. P. 106.
22. Ibid. P. 107.
23. CR. Vol. 87. P. 5485.
24. Ibid. P. A3412.
25. Ibid. P. 5698, 5805, 5870, 6802.
26. Ibid. P. 6831.
27. Herring G. Op.cit. P. 19.
28. CR. Vol. 87. P. A4508, 7702–7703.
29. Ibid. P. 7743, 7739.
30. Ibid. P. 7763.
31. Foreign Relations of the United States. Diplomatic papers (далее – FRUS). 1941.
Vol. 1. Wash., 1958. P. 851.
32. FRUS. 1941. Vol. 1. P. 852; Cоветско-американские отношения в годы Великой
отечественной войны. Т.1. М., 1984. С. 135.
33. CR. Vol. 88. Wash., 1942. P. A2222.
34. Ibid. P. A2992.
35. Ibid. P. A1722.
36. Ibid. P. 6662
37. Ibid. P. A2918.
38. Ibid. P. A3571.
39. Herring G. Op. cit. P. 91.
149
40. Данн Д. Между Рузвельтом и Сталиным: американские послы в Москве. М.,
2004. C. 268–269.
41. CR. Vol. 89. Wash., 1943. P. 1745, 1815, 1853.
42. Ibid. P. A4209.
43. Ibid. P. A1082, 1848, A4156.
44. Ibid. P. 5465–5466, A4156.
45. Cоветско-американские отношения… Т. 1. М., 1984. С. 339.
М. А. Росина
Отношение СССР и США к германо-румынскому сближению
во второй половине 1940 г.
В середине 1940 г. дипломатия ведущих мировых держав была
ориентирована на поиск союзников и организацию коалиций, способных
обеспечить соответствующей группировке государств явный перевес над её
противниками [1]. Нараставшая агрессия германо-итальянского блока
представляла собой смертельную угрозу для стран западной демократии.
Правящая элита сохранявших нейтралитет Соединенных Штатов всё яснее
осознавала необходимость оказания поддержки Великобритании, которая
осталась единственной европейской державой, противостоящей агрессорам.
Наиболее последователен при этом был президент Ф. Рузвельт, внимательно
наблюдавший за развитием советско-германских отношений. Он считал, что
рано или поздно два диктаторских режима вцепятся «друг в друга по
причине взаимной ненависти». Следовательно, правительству США
«надлежало дожидаться, когда это произойдет, и по мере возможностей
содействовать осуществлению именно такой альтернативы» [2], причем в
тех условиях советский режим казался Рузвельту меньшей угрозой
безопасности США, чем нацистский.
В 1940 г. прогнозы президента начали подтверждаться: советско-гер-
манские противоречия становились всё более явными. По мнению Дж.
Кеннана, увеличивалась вероятность объединения Великобритании, США и
СССР в борьбе с Германией [3]. Уже летом 1940 г. англичане попытались
подключить СССР к борьбе с нацистской экспансией [4]. Хотя И. В. Сталин
заявил, что он не видит угрозы германской гегемонии в Европе, тенденция к
усилению советско-германского противостояния уже была очевидна для
советского руководства. Одним из наиболее ярких её проявлений стали
решения второго Венского арбитража по Трансильвании.
Если реакция СССР на германо-румынское сближение достаточно
хорошо освещена в исторической науке, то американское отношение к этому
процессу выявить довольно сложно в первую очередь из-за того, что в
рассматриваемый период внешняя полтика США продолжала развиваться в
русле изоляционистской концепции. Зачастую это не позволяло
государственным деятелям официально выражать свою точку зрения. Тем не
150
менее укрепление германских позиций в Румынии не могло не явиться для
них показателем расширения нацистского влияния в Европе [5].
Румыния представляла существенный интерес и для Москвы, и для
Берлина в качестве союзника, богатого нефтяными ресурсами. Являясь
страной, граничащей с СССР, она приобретала важное значение в деле
укрепления советской безопасности. При этом Румыния традиционно имела
прозападную внешнеполитическую ориентацию и относилась к
большевистской России настороженно [6]. Победы германского вермахта
стремительно подталкивали Бухарест к всё более тесному сотрудничеству с
Берлином. К тому же у Румынии существовало множество территориальных
споров с приграничными странами, а рассчитывать на иную
дипломатическую поддержку после капитуляции Франции ей не
приходилось. Летом 1940 г. Бессарабия была передана Советскому Союзу, а
Южная Добруджа – Болгарии. Стремление вернуть потерянные территории в
будущем, а также обезопасить себя от дальнейшей советской экспансии
окончательно убедило Бухарест в необходимости сотрудничества с
Германией.
В августе 1940 г. резко обострился венгеро-румынский спор из-за
Трансильвании, который к концу месяца достиг критической точки: Венгрия
выступила с угрозой военных действий. Германия и Италия, стремившиеся
«не допустить вооруженного конфликта между этими странами, чтобы не
помешать вовлечению их в общий антисоветский блок» [7], предложили
своё посредничество в разрешении кризиса. Особенно на этом настаивал
А. Гитлер, опасавшийся, что в случае вступления венгерских войск в
Румынию их примеру последуют и русские [8]. Бухарест и Будапешт
согласились на германо-итальянский арбитраж, который состоялся 29–
30 августа 1940 г. в Вене.
Министр иностранных дел Германии И. Риббентроп и его итальянский
коллега Г. Чиано убеждали румынскую сторону в том, что СССР якобы
готовит нападение на Румынию, которой в существующих условиях
угрожает военный разгром, потому единственный способ спасения – отдать
Венгрии значительную часть Трансильвании, а взамен получить от
Германии и Италии гарантии своих новых границ. Находясь в безвыходном
положении, а также рассчитывая в будущем «компенсировать потери за счет
советских земель» [9], Бухарест вынужден был согласиться на
предложенные условия. Такое решение Трансильванского вопроса в
наибольшей степени устраивало Германию, которая, «пообещав сторонам
возможность его пересмотра», получила не только «дополнительный рычаг
воздействия» на обе страны [10], но и ослабила советские позиции в столь
важном регионе.
Дискуссионным остается вопрос о том, знала ли советская сторона о
происходящем в Вене? [11] С одной стороны, Германия не только
отстранила СССР от участия в арбитраже, но до последнего момента даже не
информировала его о намеченных решениях. С другой – Берлин в самый
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]