Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Немцы в России. Взгляд из провинции. Сборник материалов Всероссийской научной конференции с международным участием. Киров, 27 октября 2010 года
.pdf
131
или почти целиком на русском языке, но с явным влиянием немецкого языка
[16]. Данные песни представляют собой жанр шутливых песен, близких к
русским частушкам. Для песен этого жанра типично исполнение на
диалекте, в отличие, например, от баллад или любовных песен.
Мы исследуем фонетические, лексические и некоторые
грамматические особенности смешанных немецко-русских песен,
обусловленных взаимовлиянием русского и немецкого языков. Хотя
исполнители песен и были носителями смешанных диалектов, язык
колонистских песен близок к норме, особенно на уровне лексики и
грамматики. Диалектные черты проявляются лишь фрагментарно, в первую
очередь в области фонетики.
Вопрос о диалектном влиянии в колонистских песнях является
достаточно сложным, так как нет точных данных о диалектной
принадлежности исполнителей. Можно лишь опираться на работы,
исследующие диалекты немцев в разных областях России в разное время,
проводя сопоставительный анализ имеющихся диалектных особенностей.
Поэтому данная тема является интересной и актуальной для дальнейшего
изучения.
Примечания
1. Кагаров Е. Г. Что такое фольклор // Художественный фольклор. М., 1929. С. 3–8.
2. Аникин В. П. Русское устное народное творчество. М.: Высш. шк., 2001. С. 10.
3. Там же. С. 14.
4. Соколов Ю. М. Очередные задачи изучения русского фольклора //
Художественный фольклор. М., 1926. С. 6.
5. Богатырев П. Г., Якобсон Р. О. Фольклор как особая форма творчества //
Богатырев П. Г. Вопросы народного творчества. М.: Искусство, 1971. С. 369–383. URL:
http://www.ruthenia.ru/folklore/jackobson1.htm, свободный. Загл. с экрана.
6. Там же. С. 369–383.
7. Народная песня. Проблемы изучения: сб. науч. тр. Л., 1983.
8. Пузейкина Л. Н. Языковые особенности «островного» песенного фольклора
немецких колонистов в России (по материалам «Архива немецкой народной песни в
Ленинграде» В. М. Жирмунского): автореф. дис. … канд. филол. наук. СПб.: Изд-во
СПбГУ, 2008. С. 4.
9. Klusen E. Volkslied. Fund und Erfindung. Köln : Gerig. 1969.
10. Schirmunski V. M. Das kolonistische Lied in Rußland (1927/28) / Hrsg. von Claus
Jürgen Hutterer. München: Südostdt. Kulturwerk, 1992 (Veröffentlichungen des
südostdeutschen Kulturwerkes: Reihe B, Wissenschaftliche Arbeiten; Bd. 59). С. 277.
11. Там же. С. 278.
12. Пузейкина Л. Н. Указ. соч. С. 10.
13. Мокульский, С. Макароническая поэзия // Литературная энциклопедия: в 11 т.
Т. 6. М.: ОГИЗ РСФСР, гос. словарно-энцикл. изд-во «Сов. Энцикл.», 1932. С. 709–713.
URL: http://feb-web.ru/feb/litenc/encyclop/le6/le6-7091.htm, свободный. Загл. с экрана.
14. Пузейкина, Л. Н. Указ. соч. С. 150.
15. Там же. С. 11–12.
16. Там же.
132
133
РАЗДЕЛ 3
ГЕРМАНСКАЯ ПРОБЛЕМА
В ЕВРОПЕЙСКОЙ ПОЛИТИКЕ XX ВЕКА
А. В. Зорин
Советско-германские отношения
в свете чехословацкого кризиса 1938 г.
Чехословацкий кризис 1938 г., закончившийся Мюнхенским
соглашением и оккупацией Чехословацкой республики, является одним из
ключевых событий, приведших к началу Второй мировой войны. Как в
отечественной, так и в зарубежной историографии данный конфликт
рассматривается преимущественно в контексте реализации
англо-французского курса умиротворения нацистской Германии. Не менее
важным аспектом этих событий является влияние хода и результатов
кризиса на изменение советско-германских отношений накануне заключения
в 1939 г. договора о ненападении (пакта Молотова – Риббентропа).
Основа чехословацко-германского конфликта была заложена
решениями Парижской мирной конференции 1919 г., одобрившей создание
Чехословацкой республики (ЧСР) в качестве многонационального
государства, включавшего, помимо собственно чешских и словацких,
обширные немецкие территории, расположенные вдоль границ Чехии и
Моравии. Являясь постоянным фактором внутренней напряженности для
политического развития Чехословакии, немецкий вопрос получил новое
развитие после 1933 г., когда пришедшие к власти в Германии
национал-социалисты открыто заявили о своем стремлении к пересмотру
версальских границ и расширению сферы влияния Германии
преимущественно в восточном и южном направлениях, подкрепив эти тезисы
положениями о превосходстве германской расы и необходимости
объединения всех немцев в границах единого рейха. С этого времени вопрос о
статусе чехословацких (судетских) немцев стал одной из главных проблем в
чехословацко-германских отношениях, а затем превратился в важный фактор
дестабилизации международных отношений в Европе.
К 1938 г., добившись установления контроля над Рейнской зоной и
укрепив вооруженные силы Германии, нацистский лидер А. Гитлер решился
избрать главным направлением своей дальнейшей экспансии Дунайский
регион – Австрию и Чехословакию. Чехословацко-германский кризис 1938 г.
прошел в своем развитии несколько этапов. Первый был связан с аншлюсом
Австрии в марте 1938 г., когда впервые обозначилась реальность германской
агрессии и готовность Берлина к односторонним действиям по подчинению
соседних государств. Затем последовал майский кризис, проявившийся в
острой политической дестабилизации в немецких областях ЧСР и первой
открытой угрозе военного столкновения между ЧСР, ее союзниками и
134
Германией. Пик его пришелся на август-сентябрь 1938 г., когда, не
добившись удовлетворения требований о предоставлении автономии (а
фактически независимости) Судетам, Гитлер открыто заявил о готовности
военного решения этой проблемы.
Одной из основных целей своей деятельности нацистский лидер
открыто называл борьбу с большевизмом, а также не скрывал стремления к
расширению жизненного пространства Германии за счет западных областей
СССР. Поэтому советско-германские отношения после 1933 г.
демонстрировали стабильную тенденцию к ухудшению. Настойчивое
стремление Берлина через Чехословакию открыть себе дорогу к продвижению
на восток не могло не беспокоить Москву. В то же время СССР, не имевший
союзнических отношений с другими великими державами, вынужден был
проводить осторожную внешнюю политику, не исключавшую возможности
восстановления нормальных отношений с Германией. В 1935 г. Москва
поддержала идею заключения пакта о взаимопомощи в Центральной и
Восточной Европе, одним из участников которого должна была стать
Германия. Но Берлин высказался против этого предложения. Результатом
стало подписание СССР договоров о взаимопомощи с Францией и
Чехословакией (договор с ЧСР обусловливал оказание Советским Союзом
военной помощи предварительным вмешательством Франции) – странами,
рассматривавшимися Гитлером в качестве главных потенциальных
противников Германии, – и принятие тактики коллективного сдерживания
агрессора. Главным сторонником этой политики в советском руководстве
являлся нарком иностранных дел М. М. Литвинов.
Хотя, согласно свидетельству одного из высокопоставленных
сотрудников германского посольства в Москве в 1930-е гг. Г. Хильгера,
несмотря на явное обострение отношений после 1936 г. (начало гражданской
войны в Испании, заключение Антикоминтерновского пакта), советские
дипломаты продолжали зондировать почву по поводу возможного
сближения с Германией [1], официальной линией Москвы являлось
последовательное осуждение действий Берлина. Единственной сферой
двусторонних отношений, где продолжали сохраняться и заключаться
взаимные договоренности, являлась внешняя торговля. Но и здесь вскоре
обозначился явный кризис. Проявлением его стала приостановка в начале
1938 г. переговоров по подписанию ежегодного торгового соглашения.
Активизация германской политики в Центральной Европе весной
1938 г., происходившая на фоне советско-германского противостояния из-за
эскалации гражданской войны в Испании, вызвала новые опасения в СССР.
Вторжение в Австрию в марте 1938 г. Литвинов охарактеризовал как
насильственное лишение австрийского народа его экономической,
политической и культурной независимости [2]. В то же время выбор южного
направления германской агрессии мог предоставить шанс для некоторого
спада напряженности в советско-германских отношениях. В связи с этим
представляется интересным сообщение временного поверенного в делах
135
СССР в Берлине Г. А. Астахова, направленное в Москву после майского
кризиса. Он обращал внимание советского руководства на то, что
германское общественное мнение в этот период было всецело поглощено
судетским вопросом. В отношении СССР проявлялась «относительная
сдержанность». Как подчеркнул Астахов, он не видел каких-либо признаков
перелома в отношении к СССР [3]. Видимо, Астахов ожидал такого
перелома, считая, что Германия приняла решение об изменении основного
вектора своей агрессии и попытается улучшить отношения с СССР.
Официальная линия Литвинова продолжала оставаться прежней. В
июне 1938 г. нарком иностранных дел, находясь в Ленинграде, заявил в
одном из своих выступлений, что хотя Германия добивается отмены
несправедливого версальского порядка, но она строит всю свою внешнюю
политику на неограниченной агрессии, проводит «открытую, бешеную,
антисоветскую политику… публично предается мечтам о завоевании
Украины и даже Урала» [4]. В свою очередь, в Германии в начале июля
развернулась антисоветская кампания в прессе в связи с 20-летней
годовщиной убийства в России посла В. Мирбаха [5]. Данные выпады лишь
нагнетали противостояние между странами и, казалось, до предела
обостряли двусторонние отношения.
Дальнейшая эскалация конфликта не отвечала интересам ни одной из
сторон. К этому времени по распоряжению Гитлера был фактически
окончательно принят план военных действий в отношении Чехословакии,
предполагавший в случае провала дипломатического давления подчинение
этой республики военным путем [6]. Так что Берлин нуждался в улучшении
как дипломатических, так и экономических отношений с Советским Союзом.
Тактика Германии строилась на том, что Франция не решится выступить в
защиту ЧСР, тем самым автоматически снималась возможность
вмешательства в конфликт СССР.
Летом советские дипломаты в Германии докладывали о подготовке
Берлина к войне против Чехословакии. Астахов называл сроком нападения
сентябрь [7]. Советское руководство было в курсе как проводившихся
Германией мероприятий по подготовке военного вторжения, так и
настроений, царивших в руководстве Великобритании и Франции, всеми
силами стремившихся избежать начала новой войны. Прага, делавшая ставку
на поддержку Парижа, не проявляла особой активности в укреплении
советско-чехословацких связей, более того, руководство ЧСР
демонстрировало явное нежелание к сотрудничеству. Это вызывало
раздражение и недовольство в советском руководстве. Польша и Румыния
открыто заявили об отказе пропустить подразделения Красной Армии и ВВС
к территории ЧСР. Это ставило СССР в достаточно сложное положение.
Агрессия против Чехословакии выглядела неизбежной, а стремление к ее
защите со стороны западных держав было незначительным.
В середине лета германский МИД начинает предпринимать первые
попытки по разрядке напряженности в отношениях с Москвой. Прежде
136
всего, через нового советского полпреда А. Ф. Мерекалова немецкая сторона
попыталась вернуться к решению спорного вопроса о заключении торгового
соглашения [8]. Помимо этого, согласно воспоминаниям Хильгера, немецкий
посол в Москве граф В. Шуленбург предложил Литвинову заключить
неофициальное соглашение о прекращении активной пропаганды против
каждой из сторон в прессе. Предложение это было поддержано [9].
В то же время Литвинов продолжал придерживаться прежней тактики,
ориентируясь на совместные действия с Францией и исполнение договорных
обязательств СССР перед Чехословакией. В сентябре нарком заверял
Шуленбурга, отбывающего на съезд нацистской партии, где и должна была
быть оглашена дальнейшая тактика Берлина, в твердости советской позиции
и готовности чехословацкого, французского и советского народов оказать
отпор в случае немецкого вторжения.
В ожидании войны в августе-сентябре с советской стороны были
произведены некоторые приготовления: реорганизованы и укреплены
военные части, расположенные вдоль западной границы СССР [10].
Литвинов настаивал на более активных действиях. 23 сентября он
предложил начать частичную мобилизацию. Но предложение было
отвергнуто советским правительством. По всей видимости, Сталин ожидал,
что конфликт в Центральной Европе будет развиваться по испанскому
сценарию: боевые действия примут локальный характер и СССР
ограничится лишь символическим участием в них, надежно отделенный от
основного врага нейтральными государствами. Возможность
полномасштабных столкновений с Германией была маловероятной.
Дипломатические действия Литвинова в период острой фазы
конфликта в 20-х числах сентября 1938 г. не приносили успеха. Выехав на
заседание Лиги Наций в Женеву, он продолжал призывать к оказанию
совместного отпора Германии в рамках коллективных действий. Но даже
предложение о принятии совместной декларации со стороны Англии,
Франции и СССР не нашло поддержки [11]. Москва, демонстрируя
неизменность своей позиции, высказалась за выполнение своих обязательств
перед Чехословакией. Главным условием вмешательства СССР являлось
направление запроса о помощи со стороны Праги [12].
Чтобы обезопасить себя от конфликта с СССР, Гитлеру было
необходимо заставить чехов принять его условия. В своем выступлении 26
сентября он предъявил ультиматум Чехословакии, потребовав под угрозой
военного вторжения передачи немецких областей до 1 октября, обязуясь с
удовлетворением этих претензий закончить расширение германской
экспансии в Европе [13]. Эти предложения были направлены прежде всего в
адрес Великобритании и Франции. Характерно, что в речи Гитлера главная
агрессия была направлена против чехов и лично президента ЧСР Э. Бенеша.
СССР не уделялось практически никакого внимания.
С советской стороны реакция на эти заявления была достаточно
сдержанной. СССР стремился не вмешиваться в сам спор о Судетах, давая
137
лишь общую оценку действий Берлина. Статья в «Правде» 27 сентября
предупреждала о негативных последствиях для Германии войны с
Чехословакией, но прежде всего вследствие внутренней слабости самой
Германии. А в статье от 29 сентября заявлялось, что если Германия начинает
войну против Чехословакии, то главным последствием ее может стать
превращение конфликта в длительное противостояние, подобное войне в
Испании [14]. Согласно сообщению из германского посольства в Москве,
освещение хода кризиса в советской прессе ограничивалось краткими
новостными материалами [15]. Даже в конце сентября СССР так и не
объявил, подобно Франции и Чехословакии, масштабной мобилизации,
ограничившись призывом резервистов на военные сборы в части
Белорусского военного округа [16].
Итогом чехословацкого кризиса явилась Мюнхенская конференция
четырех держав: Германии, Италии, Великобритании и Франции. Советская
сторона не была приглашена к участию в ней, что позволило НКИДу заявить
об осуждении Мюнхенского соглашения. Особенно же в официальных
комментариях Москвы, изложенных в газете «Известия», подчеркивалась
непричастность СССР к действиям Лондона и Парижа [17].
Последствия кризиса для советско-германских отношений были
неоднозначны. С одной стороны, возросла германская угроза. Но с другой –
неожиданно открывались новые перспективы. По мнению германских
дипломатов в Москве, вследствие разрешения кризиса в пользу Берлина
политика Литвинова потерпела полное фиаско. Союз с Францией показал
свою несостоятельность, и Советскому Союзу необходимо было искать
новые ориентиры в своей европейской политике. Сталин должен был
сделать важные выводы из итогов кризиса, так что складывался
благоприятный момент для улучшения советско-германских отношений [18].
Гитлер также был заинтересован в таком повороте. Захватив большую часть
промышленного потенциала ЧСР, он обеспечил экономические потребности
рейха, но германская экономика продолжала испытывать потребность в
сырье.
Все это привело к возобновлению прерванных в начале 1938 г.
переговоров по экономическим вопросам. В декабре 1938 г. без особых
сложностей было подписано торговое соглашение. Чтобы подчеркнуть свою
заинтересованность в улучшении отношений с СССР, на новогоднем приеме
1939 г. Гитлер даже демонстративно уделил неожиданно большое внимание
Мерекалову [19].
Своеобразным ответом на данные действия Берлина стала речь
Сталина на XVIII съезде ВКП(б) 10 марта 1939 г. Обращаясь к вопросам
внешней политики, он традиционно продолжал осуждать агрессивные
действия Германии, но не меньшая критика в его речи была направлена
против западных государств и их политики умиротворения [20]. Фактически
советский лидер снимал с себя ответственность за развитие ситуации вокруг
138
Чехословакии и намекал Берлину, что Москва готова на пересмотр
двусторонних отношений.
Через несколько дней произошла окончательная оккупация
Чехословакии. СССР, как и прежде, осудил это действие [21]. Но очередной
успех Германии, не встретившей на этот раз абсолютно никакого
сопротивления, еще раз продемонстрировал бесперспективность линии
Литвинова для обеспечения советских интересов. Следствием этого стало
назначение в мае 1939 г. на пост наркома иностранных дел В. М. Молотова.
Это назначение и было главным сигналом к началу постепенного изменения
советско-германских отношений, закончившегося а в августе 1939 г.
заключением пакта Молотова – Риббентропа.
Чехословацкий кризис явился отправной точкой, обозначившей
изменение внешнеполитической линии Москвы в ее отношениях с
Германией. Его исход продемонстрировал советскому руководству как
успешность агрессивного курса Германии по переделу сфер влияния в
Европе, так и слабость западных держав и их нежелание совместных
действий с СССР. Восстановление нормальных отношений с Берлином
фактически обозначило разворот основного вектора советской внешней
политики, теперь направленного на сотрудничество с сильнейшей из
европейских держав и участие в переделе Восточной Европы.
Примечания
1. Хильгер Г., Мейер А. Россия и Германия. Союзники или враги? М., 2008. С. 340.
2. Документы внешней политики СССР [далее – ДВП]. Т. XXI. М., 1977. С. 128.
3. ДВП. С. 256.
4. Цит. по: Haslam J. The Soviet Union and the Czechoslovakian Crisis of 1938 // Jour-
nal of Contemporary History. Vol. 14. № 3. (Jul., 1979). P. 448.
5. ДВП. С. 350.
6. Дашичев В. И. Стратегия Гитлера – путь к катастрофе, 1933–1945. Т. 1:
Подготовка ко Второй мировой войне, 1933–1939. М., 2005. С. 399–428.
7. ДВП. С. 438–439; Христофоров В. С. Мюнхенское соглашение – пролог Второй
мировой войны (по архивным материалам ФСБ России) // Новая и новейшая истории.
2009. № 1. С. 36.
8. ДВП. С. 350.
9. Хильгер Г. Указ. соч. С. 350.
10. Haslam J. Op. cit. P. 448; Христофоров В. С. Указ. соч. С. 38; Крал В. Дни,
которые потрясли Чехословакию. М., 1980. С. 203–204.
11. ДВП. С. 470; Документы по истории Мюнхенского сговора 1937–1939. М., 1979.
С. 256–262; 271–275; 278–279.
12. Крал В. Указ. соч. С. 200.
13. Наумов А. О. Дипломатическая борьба в Европе накануне Второй мировой
войны. История кризиса Версальской системы. М., 2007.
14. Haslam J. Op. cit. P. 454–455.
15. Documents of German Foreign Policy 1918–1945. Series D (1937–1945). Vol. IV.
Washington, 1954. P. 606.
16. Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 314–315.
139
17. Внешняя политика СССР: сб. док. Т. IV (1935–июнь 1941 г.). М., 1946. С. 395;
Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 344–346.
18. Documents of German Foreign Policy. P. 602, 607.
19. Безыменский Л. А. Сталин и Гитлер перед схваткой. М., 2009. С. 153.
20. XVIII съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 10–21 марта 1939 г.
Стенографический отчет. М., 1939. С. 11–14.
21. ДВП. 1939. Т. XXII. Кн. 1. М., 1992. С. 202–204; Внешняя политика СССР. Т. IV.
С. 410–411.
Д. В. Ильин
Военные и политические аспекты
советско-германского противостояния в оценках
американских сенаторов и конгрессменов (1941–1943 гг.)
Советско-американские отношения в годы Великой Отечественной
войны традиционно привлекали и привлекают повышенное внимание
отечественных и зарубежных историков [1]. Однако в большинстве работ при
анализе американской политики авторы сосредоточивались на рассмотрении
позиции Белого дома и Госдепартамента. Роль Конгресса США в
формировании советского вектора политики Вашингтона, как правило,
оставалась за рамками проблемного поля исследований. Отдельные сюжеты,
касающиеся в основном ленд-лиза, раскрыты в работах Р. Доусона,
Д. Херринга. Д. Джонса [2], однако до сих пор позиция американских
законодателей в отношении СССР комплексно не изучалась историками.
Накануне нападения гитлеровской Германии отношение сенаторов и
конгрессменов к Советскому Союзу характеризовалось подчёркнутой
холодностью, типичной для советско-американских отношений
предвоенного периода. В ходе дебатов по Акту о ленд-лизе в марте 1941 г.
были даже предложены поправки, прямо исключавшие СССР из числа
потенциальных получателей помощи, однако они не набрали нужного числа
голосов [3].
Вторжение вермахта на советскую территорию значительно изменило
позицию западных демократий в отношении Москвы. Из «почти врага»
СССР в одночасье превратился в вынужденного, но от этого не менее
ценного союзника, отвлекающего на себя огромные силы немецкой военной
машины. Американское руководство первоначально заняло осторожную
позицию. 24 июня Рузвельт пообещал оказать Москве всю возможную
помощь, но подчеркнул, что для Соединённых Штатов по-прежнему
остаются «нестерпимы и чужды» принципы и доктрины коммунизма [4].
Конгрессмены и сенаторы проявили живой интерес к начавшейся
войне. Вполне естественно, что противостояние Третьего рейха и Советского
Союза воспринималось на Капитолийском холме сквозь призму проблемы
вовлечения США в мировую войну. В противоборстве между
интернационалистами и изоляционистами в первые недели войны
инициатива принадлежала последним.
140
Их позиция отличалась причудливой смесью рационализма,
граничащего с цинизмом, и антикоммунистического морализма. Наиболее
консервативные парламентарии не видели никаких принципиальных
различий между гитлеризмом и сталинским режимом. К примеру,
представитель Южной Дакоты республиканец К. Мундт заявил: «В своей
угрозе для свободного образа жизни нацизм, коммунизм и фашизм мало
отличаются, если вообще отличаются, друг от друга» [5]. Ему вторил
Ф. Брэдли, республиканец из соседнего Мичигана: «Единственное различие
между Сталиным и Гитлером состоит в том, что Гитлер более эффективен»
[6].
В пространный перечень преступных деяний сталинского режима,
который выдвинул конгрессмен из Огайо Ф. Смит, вошли гибель от голода
«от 10 до 20 миллионов человек», концлагеря, политические репрессии,
разрушение храмов, истребление духовенства и даже «изнасилования
монахинь» [7]. Упомянутый выше Ф. Брэдли вменял в вину советскому
руководству преследование религии на территории СССР, финансирование
американской Коммунистической партии, поставившей своей целью
организацию «хаоса и революции» в США, а также заключение пакта о
ненападении с Гитлером, который, якобы в одиночку, подтолкнул фюрера
начать мировую войну [8].
Особо сенаторы и конгрессмены любили подчёркивать противоречие
между провозглашенными Рузвельтом в начале 1941 г. «четырьмя
свободами» (свобода слова и религии, свобода от страха и от нужды) и
советским строем. Отсутствие «четырех свобод», по мнению
изоляционистов, автоматически должно было опустить шлагбаум на пути
оказания помощи Советскому Союзу. Республиканец Д. Тилл (Висконсин)
утверждал, что невозможно помогать «безбожным и немилосердным» стране
и правительству, на счету которых «уничтожение миллионов» и чья
программа нацелена на «ликвидацию наших свободных институтов
насилием и жестокостью» [9]. Член нижней палаты Д. Дэй, выступая по
радио в конце июля 1941 г., заявил, что «ни одна из четырёх свобод не будет
реализована в Советском Союзе, до тех пор, пока там существует
пропитанная кровью сталинская диктатура» [10]. Аналогичной точки зрения
придерживался уже упомянутый Ф. Смит, подчеркивавший, что деньги и
кровь свободных американцев не могут служить для «усиления мощи
коммунистической России» [11]. Отдельные парламентарии в качестве
аргумента против помощи СССР выдвигали угрозу экспансии коммунизма в
Центральную Европу и на Балканы в случае победы Красной Армии над
вермахтом [12].
Лидеры изоляционизма считали, что наилучшей американской
стратегией в отношении советско-германской войны должно стать полное
невмешательство в конфликт, которое позволит двум диктаторам
максимально вымотать и обескровить друг друга во взаимной борьбе, а это,
в свою очередь, положительно скажется на безопасности США. Один из
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]