Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Великая русская революция глазами интеллектуалов. Хрестоматия
.pdf
П. А. Сорокин
ром Петрограда Пальчинским забаррикадировались в Зимнем под охраной лишь батальона женщин-солдат и трех сотен кадетов.
– Это возмутительно! – бушевал социал-демократический депутат. –
Мы будем протестовать против такого насилия.
– Что? Мы собираемся родить еще одну резолюцию? – спросил я.
– Именем Петроградского Совета, Совета Республики и правительства мы обратимся к стране и мировой демократической общественности, – ответил он, обидевшись на мое «легкомыслие».
– И что это будет, как не еще одна резолюция? – поддразнил его я.
– Мы обратимся к вооруженным силам!
– Каким вооруженным силам?
– Офицеры и казаки еще верны правительству.
– То есть те, кого революционные демократы считали контрреволюционерами и реакционерами? – настаивал я. – Разве вы забыли, какой
удар нанесли по ним, особенно после провала корниловского мятежа?
После всего этого как вы представляете себе, хотят ли они защищать нас?
Думаю, напротив, они даже будут весьма довольны тем, что должно произойти.
Осажденных в Зимнем министров после штурма дворца не убили, а
бросили в Петропавловскую крепость к царским министрам. Но судьба
женского батальона была много хуже, чем мы можем себе представить.
Большое количество защитниц Зимнего было убито, а тех, кто избежал
смерти, зверски изнасиловали большевики. Некоторые не выдерживали
этого и умирали в страшных мучениях. Некоторых чиновников Временного правительства также убили с садистской жестокостью.
В редакции моей газеты я написал свою первую статью о победителях,
клеймя их как убийц, насильников, бандитов и грабителей, и подписал ее
полным именем, невзирая на протесты моих коллег и даже наборщиков.
«Пусть стоит, – сказал я, имея в виду подпись. – Мы все сейчас так или
иначе смотрим в лицо смерти». Моя статья имела такой успех, что тираж
этого выпуска нам пришлось увеличить в три раза против обычного. Мои
друзья попросили меня не ночевать дома, и я решил последовать их совету. Кроме того, я согласился изменить свою внешность и перестал бриться. Многие поступали так же, брившиеся отращивали бороды, бородатые
начинали брить лица.
Керенский потерпел поражение. Большевики захватили банки, государственные и частные, и моего друга Пятакова назначили комиссаром
финансов. С фронта приходят новые леденящие душу новости. Генералиссимус Духонин убит вместе с сотнями других офицеров. Наша армия
превратилась в дикую, беспорядочно бегущую толпу, сметающую все на
своем пути. Германское вторжение неизбежно.
Сегодня мой коллега Аргунов, один из основателей партии эсеров, попался в лапы «кошке». Издание газеты теперь будет сопряжено с большими трудностями. Вторжения в редакционные помещения и типографии
стали обычным делом. Большевистские солдаты уничтожают отпечатанные тиражи и даже печатные машины. Формально мы подчиняемся
приказам о прекращении издания газеты, но каждый раз она немедленно появляется под несколько видоизмененным названием. «Воля народа», запрещенная вчера, сегодня появилась под названием «Воля», потом
«Народ», затем «Желание народа» и т. д. Газета «День» появляется как
«Утро», «Полдень», «Вечер», «Ночь», «Темная полночь», «Час ночи»,
«Два часа ночи». Важно то, что наши газеты продолжают выходить. Читатель, не доставший газету утром, прочитает ее вечером.
Сегодня опять я едва избежал ареста.
Наше домашнее меню стало, мягко говоря, экзотическим.
Нет хлеба, но вчера в маленькой лавке мы нашли несколько банок консервированных персиков. Вместо хлеба испекли «печенье» из картофельной кожуры, и оказалось, что это вполне можно прожевать. Да здравствует революция, стимулирующая изобретательность и заставляющая людей
быть более скромными в своих аппетитах и желаниях!
Выборы в Учредительное собрание должны быть проведены по всей
России. Эти выборы – ответ страны на большевистскую революцию.
Если коммунисты правы, то они получат большинство голосов. Очень
скоро мы узнаем вердикт России. Конечно, большевики делают все, что
в их силах, чтобы помешать выборам, а все, на кого объявлена охота, делают все возможное, чтобы обмануть охотников и облегчить проведение
выборов. За последнюю неделю я выступал на двенадцати митингах.
Опубликованы предварительные результаты выборов. Большевики
проиграли. Вместе с левыми эсерами они далеко позади правого крыла
эсеровской партии по числу мест в Учредительном собрании. Я со своими товарищами набрал на выборах в Вологодской губернии около 90 %
голосов. Вчера вечером мы отметили это в высшей степени экстравагантным банкетом. Каждый съел кусочек хлеба, половинку сосиски, консервированные персики и выпил чай с сахаром.
Большевики потерпели явное поражение. И все же мы знаем, что они
не намерены смириться с этим вердиктом. Пока надеялись на благоприятный исход голосования, большевики не возражали против Учредительного собрания. Теперь они попытаются запретить и разогнать его.
П. А. Сорокин
Тем временем я продолжаю играть роль мышки, убегающей от кошки.
По закону все депутаты имеют иммунитет против ареста, но закон – это
одно, а большевистская практика – другое. Все дороги ведут сейчас не
в Рим, а в тюрьму. Я устал и измучен, частью напряженной работой, частью голодом.
27 ноября 1917 года. По закону сегодня должно открыться Учредительное собрание. День выдался отличный. Прекрасное голубое небо,
белый снег; на их фоне отлично смотрятся огромные лозунги и плакаты:
«Да здравствует Учредительное собрание, хозяин России!» Толпы людей,
несущие эти лозунги, приветствуют высшую власть в стране, настоящий
голос народов России. Когда депутаты подошли к Таврическому дворцу,
тысячи людей оглушительными криками приветствовали их. Но когда
депутаты толкнулись в ворота дворца, они обнаружили их запертыми и
охраняемыми вооруженными до зубов латышскими стрелками.
Надо было что-то немедленно предпринимать. Вскарабкавшись на
железную ограду дворца, я обратился к народу, а другие депутаты в это
время перелезали через ограду во двор. Им удалось отпереть ворота, и
толпа ворвалась во двор. Ошеломленные дерзостью маневра, латышские
стрелки колебались, и в результате двери дворца открылись, и мы вошли
внутрь, сопровождаемые множеством горожан. В дворцовом зале провели заседание и призвали на нем российскую нацию защитить свое Учредительное собрание. Была принята резолюция, что, невзирая на препятствия, Учредительное собрание откроется 5 января.
Чтобы оно не сорвалось, мы ежедневно проводили митинги на заводах
и среди солдат. В то же время лидеры эсеров продолжали работать над
подготовкой основных законов и декретов, процедур и т. д. Эти совещания обычно проходили у меня на квартире.
Печать разрушения тяжело легла на Петроград. Вся деловая жизнь
замерла. И ночью и днем мы слышали шум стрельбы. Безумие опустошения и грабежей захлестнуло города и даже сельские районы. Армия
больше не существовала, и немцы могли идти куда угодно.
Сегодня последний день 1917 года. Я вспоминаю прошедший год с
чувством горечи и разочарования.
На Новый год мы собрались вместе, депутаты и руководители партии
эсеров. Глухая тоска, смешанная с мрачной решимостью умереть, сражаясь за свободу, сквозила в наших разговорах.
Этот нездоровый энтузиазм достиг апогея после слов, произнесенных
моим другом К., когда мы слушали знаменитую арию из оперы Мусоргского «Хованщина»:
Ох ты, родная матушка Русь, нет тебе покоя, нет пути,
грудью крепко стала ты за нас, да тебя ж, родимую, гнетут.
Что гнетет тебя не ворог, знай, чужой, непрошеный,
а гнетут тебя, родимую, все ж твои ребята удалые;
в неурядицах да в правежах ты жила, жила, стонала,
кто ж теперь тебя, родимую, кто утешит, успокоит?..
Эта ария потрясла нас до глубины души. И тогда К. сказал: «Мы не
знаем, кто спасет Россию. Но как бы ни была тяжела сейчас твоя доля,
дорогая Россия, ты не погибнешь. Восстанешь из пепла великой страной
и великой нацией, самой могучей из всех держав на земле. Если для этого
потребуется положить наши жизни, мы готовы».
Новогодний праздник закончился. Перспективы на 1918 год не ясны,
но я верю в мою страну и ее историческую миссию…
СТУПЕНИ В КОММУНИСТИЧЕСКИЙ РАЙ
Проведя несколько дней в Москве, я уехал в Петроград. Уже на Николаевском вокзале увидел мерзость запустения. Город был словно зачумленный.
Голодный и расстроенный этим зрелищем, я искал лавку, чтобы купить еды, но ничего не нашел. Придя в собственную квартиру на Надеждинской улице, я обнаружил, что ее заняла еврейская семья…
НА ПОПРИЩЕ КОММУНИСТИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ
Себя мы называли «троглодитами». Не то чтобы мы жили в пещерах,
но уверен: настоящие пещерные люди имели больше удобств, чем было
у девяноста пяти процентов населения Петрограда в 1919 году. Квартира
госпожи Дармалатовой, к примеру, состояла из восьми больших комнат,
но в ту суровую зиму можно было пользоваться лишь двумя. Она с дочерьми жила в одной, мы с женой – в другой комнате. В коммунистическом обществе все должно быть естественным, и мы действительно
имели естественную температуру в жилище, отапливаемом преимущественно нашим дыханием. Карточки на топливо у нас были, но не было
топлива. В то же время водоснабжение Петрограда было расстроено, и
вода заражена тифом и другими возбудителями опасных болезней. Нельзя было выпить и капли некипяченой воды. Самым ценным подарком в
1919 году стали дрова на растопку.
П. А. Сорокин
Что касается санитарных условий, то их просто невозможно описать
нормальным человеческим языком. В сильные холода в размороженных
домах полопались все трубы, и на верхних этажах не работали сливные
бачки в туалетах и краны…
…Мы в полной мере ощутили на себе, что такое «коммуния». Разбитые оконные стекла приходилось затыкать тряпками. Умыться или выкупаться было практически невозможно. Прачечные, как буржуазный институт, исчезли. Мыло полагалось по продуктовым карточкам, но никогда
не выдавалось.
Может быть, тяжелее всего было выносить темноту. Электричество
включалось вечерами на два-три часа, а часто света не было вовсе. По
карточкам мы получали от восьмушки до половины фунта очень плохого хлеба на день. Иногда и того меньше. Обычно мы ходили обедать в
столовую, организованную коммунистами в университете, но даже там
мы получали только горячую воду с плавающими в ней несколькими кусочками капусты. Профессор Введенский, как настоящий ученый, тщательно подсчитал, что мы тратили больше сил на ходьбу до столовой и
обратно и ожидание в очереди, чем получали в обед вместе с калориями
и витаминами. Постепенно все худели и становились все более и более
истощенными. У многих начинались провалы в памяти, развивались голодный психоз и бред, затем наступала смерть.
Каждое утро один из нас начинал «завтракать», пока другой выбегал
из дома занять очередь за хлебом. Эти проклятые хлебные очереди отнимали два или три часа нашего времени ежедневно, но практически
ничего не давали. После завтрака мы убирали, как могли, комнату и
затем, если не было принудительных общественных работ, дежурств,
других очередей, больных или умерших друзей, которых требовалось
посетить, я пытался писать мою «Систему социологии» или готовиться
к лекциям в университете. Я сидел, закутавшись во все одеяла и платки, в перчатках, с ногами, обернутыми тряпками. Время от времени
я вставал и делал упражнения, чтобы разогнать застывшую в жилах
кровь. После обеда и вечерами я уходил на работу, пешком от одного
института до другого, по десять-двенадцать верст в день. Вымотанный
этими усилиями и голодом, я рано ложился спать, если только не подходила моя очередь дежурить всю ночь. Вот так мы и жили в «Российской Совершенно Фантастической Советской Республике», как мы
называли РСФСР.
Депрессия охватывала меня каждый раз, когда я приходил в университет. В здании его больше не слышались молодые голоса и смех. Оно
было погружено в темноту. Лекции читали только по вечерам. Все лекции и семинары проходили в студенческом общежитии, где теперь мало
кто жил…
МАРТИРОЛОГ
Сегодня после обеда хоронили академика Лаппо-Данилевского. На
прошлой неделе, когда я посещал его, он выглядел живым скелетом…
…Умереть сейчас в России легко, а вот быть похороненным очень не-
просто.
…Несколько дней назад повесился профессор Хвостов. Вчера профессор Иностранцев принял цианистый калий. Погиб замечательный философ и самый известный геолог России. В последние недели и он, и его
жена тяжело болели. В конце концов, не имея возможности достать ни
еды, ни лекарств, ни даже позвать на помощь, они покончили жизнь самоубийством.
Профессор Розенблатт тоже только что совершил самоубийство. «Çа
1
ira»
, я боюсь, приобретает совершенно другой смысл, нежели в старой
французской революционной песне. Капустин, Покровский, Батюшков,
Кулишер, Острогорский, Карпинский, Арсеньев умерли один за другим,
другие умирают сейчас. Умирают от тифа, гриппа, воспаления легких,
холеры, истощения и от всех десяти казней египетских. Друга, которого
сегодня видел живым, завтра найдешь мертвым. Собрания профессорскопреподавательского состава теперь немногим отличаются от поминок по
нашим коллегам…
…Достать гроб действительно так трудно, что большинство людей хоронят своих покойников просто в матрацах или мешках. Некоторые берут
гробы напрокат, чтобы только довезти тело до кладбища…
Оставшись без работы, за исключением исследований, проводимых в
Институте мозга, Историческом и Социологическом институтах при университете, я чувствовал себя сравнительно свободно. Ранее я изучал голод в городе, используя себя как объект наблюдения, а сейчас у меня была
лаборатория необъятных размеров – голодающие деревни и села России.
Зимой 1921-го я отправился в районы бедствия Самарской и Саратовской
губерний для научного изучения массового голода. Я почти сразу убедился, что не смогу осуществить это намерение. Никакие эксперименты не
было возможности проводить, но я видел голод и знаю теперь, что это
1
Дело пойдет (фр.).
П. А. Сорокин
значит. То, что я узнал там, в этих страшных губерниях, превосходило
любой научный опыт. Моя нервная система, привыкшая ко многим ужасам в годы революции, не выдержала зрелища настоящего голода миллионов людей в моей опустошенной стране. И хотя я оказался не способен
проводить там исследования в полном объеме, я многое приобрел просто
как человек и еще более укрепился во враждебном отношении к тем, кто
принес такие страдания людям.
Вместе с одним из местных учителей наша маленькая исследовательская группа отправилась пешком к ближайшей железнодорожной станции в бедствующие районы Самарской губернии. После полудня мы добрались до деревни N. Селение словно вымерло. Избы стояли покинутые,
без крыш, с пустыми глазницами окон и дверными проемами. Соломенные крыши изб давным-давно были сняты и съедены. В деревне, конечно,
не было животных – ни коров, ни лошадей, ни овец, коз, собак, кошек, ни
даже ворон. Всех уже съели. Мертвая тишина стояла над занесенными
снегом улицами, пока мы не увидели сани, с легким скрипом приближавшиеся к нам. Сани тащили двое мужчин и женщина. На санях было
мертвое тело. Протащив сани короткое расстояние, они остановились
и измученно свалились на снег. Когда мы подошли, они тупо смотрели
на нас пустыми глазами. Мы также рассматривали их с болью в сердце.
Я уже видел лица умирающих от голода в городах, но такие живые скелеты, как эти трое, мне еще не встречались. Одетые в лохмотья, трясясь от
холода, люди были не просто бледны, а синюшны, с лицами темно-синего
цвета, покрытыми желтыми пятнами.
– Куда вы его тащите? – спросил я, показав на труп парня, лежащий
на санях.
– К тому амбару, – ответил крестьянин, смотря на низкое строение
впереди. – Он сейчас полон.
Другой мужчина и женщина пытались подняться со снега, но не смогли осилить это без нашей помощи. Мы предложили помочь дотащить
сани и пошли к амбару вместе с крестьянами. Амбар оказался новым и
добротно сделанным. Самый сильный с виду мужчина, как выяснилось –
деревенский милиционер, вынул ключ и отпер амбар. Он был действительно полон: на полу лежало десять трупов, в том числе три детских.
Мы внесли тело и положили рядом с другими. Мужчина и женщина, родители парня, перекрестились и тихо вышли. «Скоро и они лягут
здесь», – сказал милиционер.
– Скольких вы принесли сюда за последние две недели? – спросили мы.
– Около десяти или пятнадцати человек. До этого было больше. Кое-
кто убежал из деревни.
– Куда они направились?
– А куда глаза глядят. – Затем, запирая дверь, он прошептал: – Запи-
рать надо... Воруют.
– Воруют... что?
– Да чтобы есть. Вот до чего мы дошли. В деревне охраняют кладби-
ще, чтобы не растащили трупы из могил.
– А были ли убийства с этой целью? – заставил себя спросить я.
– В нашей деревне нет, но в других были. Несколько дней назад в деревне Г. мать убила ребенка, отрезала ему ноги, сварила и съела. Вот до
чего мы дошли.
Пока он говорил, звон церковного колокола нарушил тишину умирающей деревни. В темноте заброшенной и покинутой российской глубинки этот призыв сумасшедшего крестьянина, звонившего в колокол, сжал
наши сердца и поверг в слезы. Дин-дон! Дин-дон! Вот сейчас быстро и
тревожно, как пожарный колокольный бой. Дин-дон! Дин-дон! Медленно и печально, как похоронный звон. Дин-дон! Почти час эти звуки отдавались в голове и груди каждого из нас. Затем опять повисла мертвая
тишина.
Гиппиус Зинаида Николаевна
1869–1945
Родилась 8 (20) ноября 1869 года в Белеве,
Тульской губернии, в семье юриста, обрусевшего немца. Не получила систематического образования, хотя с юности отличалась большой
начитанностью. В 1889 году вышла замуж за
Д. С. Мережковского и переехала с ним из Тифлиса в Петербург, где годом раньше состоялся
ее поэтический дебют. Как общественная деятельница, Зинаида Николаевна известна своим
активным участием в религиозно-философских
обществах. Была одним из редакторов журнала «Новый путь». К Октябрьской революции 1917 года Гиппиус отнеслась с непримиримой враждебностью, памятником которой стали книга «Последние стихи. 1914–1918
(1918)» и «Петербургские дневники», частично опубликованные в эмигрантской периодике 1920-х годов, затем изданные на английском языке
в 1975 году и на русском в 1982 году (большая их часть была обнаружена
в Публичной библиотеке Санкт-Петербурга в 1990 году). С 1920 года в
эмиграции. После недолгого пребывания в Польше в 1920 году 20 октября 1920 года Мережковские навсегда уехали во Францию. После смерти
Мережковского в 1941 году Гиппиус, подвергавшаяся остракизму из-за
двусмысленной позиции в отношении фашизма, посвятила свои последние годы работе над его биографией, оставшейся неоконченной (издана в
1951 году). Умерла Гиппиус в Париже 9 сентября 1945 года.
Сокращенная версия для хрестоматии составлена на основе изданий:
Гиппиус З. Н. Собрание сочинений. Т. 8. Дневники:
1893–1919. – М.: Русская книга, 2003. – 576 с.
Гиппиус З. Н. Собрание сочинений. Т. 9. Дневники: 1919–1941 //
Из публицистики 1907–1917 гг. Воспоминания современников /
Сост., примеч., указ. имен Т. Ф. Прокопова. –
М.: Русская книга, 2005. – 560 с.
Примечания – автор, составитель.
Дневники, воспоминания
История моего дневника
1
Война всколыхнула петербургскую интеллигенцию, обострила политические интересы, обострив в то же время борьбу партий внутри. Либералы резко стали за войну – и тем самым в какой-то мере за поддержку
самодержавного правительства. Знаменитый «думский блок» был попыткой объединения левых либералов (к<онституционных> де<мократов>) с
более правыми – ради войны.
Другая часть интеллигенции была против войны – более или менее;
тут народилось бесчисленное множество оттенков. Для нас, не чистых
политиков, людей не ослепленных сложностью внутренних нитей, для
нас, не потерявших еще человеческого здравого смысла, – одно было
ясно: война для России, при ее современном политическом положении,
не может окончиться естественно; раньше конца ее – будет революция.
Это предчувствие – более, это знание, разделяли с нами многие.
«...Будет, да, несомненно, – писала я в 16-м году. – Но что будет? Она, революция, настоящая, нужная, верная, или безликое стихийное Оно, крах, –
что будет? Если бы все мы с ясностью видели, что грозные события близко,
при дверях, если бы все мы одинаково понимали, были готовы встретить
их... может быть, они стали бы не крахом, а спасением нашим...» Но грозы
этой не видали «реальные политики», те именно, которые во время войны
одни что-то делали в Думе, как-то все-таки направляли курс, – либералы.
Во всяком случае они стояли первыми за правительством; здание трещит,
казалось нам, – и не должны ли они первые, своими руками, помочь разрушению того, что обречено разрушиться, чтобы сохранить нужное, чтобы
не обвалилось все здание и не похоронило нас под обломками?
Но либералы все правели, ожесточая крайние левые партии (у них
была кое-какая связь с низами, хотя слабая, кажется), ожесточая даже и
не самые крайние. Я помню, как однажды Керенский, говоря со мной по
телефону после какой-то очень грубой ошибки думских лидеров, на мой
горестный вопрос: «Что же теперь будет?» отвечал: «Будет то, что начинается с а...», т. е. анархия. Т. е. крах, «Оно».
1
Отрывки из «Черной книжки» / Гиппиус З. Н. Собрание сочинений. Т. 9. Дневники:
1919–1941 // Из публицистики 1907–1917 гг. Воспоминания современников / Сост., примеч., указ. имен Т. Ф. Прокопова. – М.: Русская книга, 2005. С. 5–12.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]