Великая русская революция глазами интеллектуалов. Хрестоматия

По вечерам происходят беспорядки и убийства на улицах. Белые одея­ния революции покрываются все больше и больше пятнами крови. Уси­ливается голод.

Произошло знаменательное событие. Сегодня на митинге, где высту­пали «бабушка русской революции» Брешковская, Савинков, Плеханов, Чайковский и я, аудитория, состоявшая из солдат и рабочих, неожиданно стала оскорблять и нападать на нас. По отношению к таким страдальцам за дело революции, как Брешковская и Чайковский, раздавались эпитеты «предатели» и «контрреволюционеры». Вскочил Савинков и закричал: «Да кто вы такие, чтобы обращаться к нам подобным образом?! Что вы, бездельники, сделали для революции? Ничего. А эти люди, – указал он на нас, – сидели в тюрьмах, голодали и мерзли в Сибири, не раз рисковали жизнью. Это я, а не кто-нибудь из вас, бросил бомбу в царского министра. Это я, а не вы, выслушал смертный приговор от царского правительства. Да как вы смеете обвинять меня в контрреволюции? Кто вы после этого? Толпа глупцов и бездельников, замысливших разрушить Россию, уни­чтожить революцию и самих себя!»

В пять часов дня Совет собрался снова, пришли и большевики со свои­ми последователями. Они знали, что настал момент, когда они должны либо победить, либо быть побежденными. И для победы они были готовы прибегнуть к крайним средствам силового давления. Но когда один из них выкрикивал с трибуны кровавые угрозы, дверь распахнулась и три офицера в серой от пыли форме, со следами дорожной грязи на сапогах вошли в зал и направились к Чхеидзе. Отдав ему честь, они повернулись, и старший офицер обратился к большевикам с такими словами:

Троцкого, Луначарского, Гиммера, Каца и Зиновьева корежило, по вы­ражению моего товарища, как чертей от святой воды. Один из них сделал

Несколькими днями ранее, перед тем как я приступил к обязанностям секретаря министра-председателя Керенского, произошло событие, ко­торое глубоко потрясло всех нормальных русских людей, даже тех, кто годами был связан с делом революции. Я говорю о ссылке царя Нико­лая Второго и его семьи в Тобольск. Это было сделано тайно, но за не­сколько дней до того мой старый друг и соратник господин Панкратов зашел в редакцию «Воли народа» и сообщил, что назначен руководите­лем охраны императора и увезет его в ссылку. Панкратов был старым ре­волюционером, проведшим двадцать лет своей жизни в тесном каземате Шлиссельбургcкой крепости. Несмотря на это, он был весьма гуманным человеком, без тени неприязни к царю или к старому режиму в целом. Так что я был рад тому, что его выбрали для этой миссии, и чувствовал уверенность, что он сделает все возможное, дабы императорская семья была устроена с такими удобствами, какие только возможны в их поло­жении. Мотивы ссылки никоим образом не были злонамеренными. На­против, я знаю, что Керенский хотел выслать семью в Англию. Его план не осуществился только потому, что Совет не согласился на это. Именно экстремисты из Совета несут ответственность за плохие условия заклю­чения для царя в Царском Селе. Его положение там в конце концов ста­ло опасным, и, если бы июльский мятеж продлился на несколько дней дольше, его, я уверен, обязательно бы убили большевики. Было совер­шенно необходимо отослать семью куда-нибудь, где их жизни были бы в безопасности и где бы экстремисты не могли заявить, что царь пред­ставляет собой опасность для революции. В Тобольске в то время было мало революционных чувств и совсем не было фанатизма, и под охраной команды Панкратова царю не грозили покушения на его жизнь. «И все же, – сказал Панкратов, – если большевики когда-нибудь возьмут верх, один Бог знает, что может случиться».

Отчаянные телеграфные сообщения о стачках среди рабочих, мя­тежах солдат и анархических настроениях крестьян вперемежку с телеграммами, выражающими поддержку правительства, от городов,

– Советую тебе тоже уехать, – сказал мне друг, которого я провожал на вокзал. – Уезжай как можно скорее, иначе скоро будет поздно.

Но уехать из Петрограда сейчас? Я не должен, да и не хочу этого.