Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:«Наши» и «не наши». Письма русского (сборник)
.pdf
ПИСЬМА К ПРОТИВНИКУ
разумом, и потому она нам легка и совпадает с деятельностью всей жизни.
Для вас русский народ преимущественно народ право-
славный, т. е. наиболее христианский, наиближайший к
веси небесной. Для нас русский народ, преимущественно социальный, т. е. наиболее близкий к осуществлению одной
стороны того экономического устройства, той земной веси,
к которой стремятся все социальные учения.
Не мы перенесли на народ русский свой идеал и потом,
как это бывает с увлекающимися людьми, сами же стали
им восхищаться как находкой. Мы просто встретились. События последних годов и вопросы, возбужденные крестьянским делом, открыли глаза и уши слепым и глухим. С тех
пор как огромная северная лавина двинулась и пошла, что
б ни делалось, даже самого противоположного в России,
она идет от одного социального вопроса к другому.
Социалист я не со вчерашнего дня. Тридцать лет тому
назад я высочайше утвержден Николаем Павловичем в звании социалиста — cela commence à compter
1
. Через двадцать лет я напомнил об этом его сыну в письме, которое вы
знаете, и через десять других говорю вам, что я решительно не вижу выхода из всеобщего импаса
2
образованного
мира, кроме старческого обмиранья или социального переворота, крутого или идущего исподволь, нарастающего из
жизни народной или вносимого в нее теоретической мыслью — все равно. Вопрос этот нельзя обойти, он не может
ни устареть, ни сойти с череды, он может быть оттерт, заставлен другими, но он тут, как скрытая болезнь, и если он
не постучится в дверь, когда всего меньше думают, то постучится смерть.
Политическая революция, пересоздающая формы государственные, не касаясь до форм жизни, достигла своих
границ, она не может разрешить противоречия юридического быта и быта экономического, принадлежащих совершенно разным возрастам и воззрениям, а оставаясь
при их противоречии, нечего и думать о разрешении анти-
1
С этого начинается счет (франц.). — Примеч. ред.
2
Тупика (от франц. impasse). — Примеч. ред.
465
А. И. ГЕРЦЕН
номий, и прежде существовавших, но теперь пришедших к
сознанию — вроде безусловного права собственности и
неотрицаемого права на жизнь, правомерной праздности
и безвыходного труда... Западная жизнь, чрезвычайно способная ко всем развитиям и улучшениям, не касающимся
первого плана ее общественного устройства, оказывается
упорно консервативной, как дело доходит до линии фундамента. Феодально-муниципальное устройство его стоит
твердо и втесняет себя уж не как разумный или оправданный факт, а как существующий и привычный. За городовым валом своим он не боится сельской нищеты и полевого невежества, окружающего его. Против оторванных от
земли, против номадов цивилизации, сражающихся с голодной смертью, он защищен — армией, судом, полицией.
Внизу — готизм, католицизм, пиетизм и детское состояние
мозга. На вершинах — отвлеченная мысль, чистая математика революции, стремящаяся примирить безумие существующего с разумом водворяемого компромиссом между
готизмом и социализмом. Этот half-and-half
1
и есть ме-
щанское государство.
Когда я спорил в Москве с славянофилами (между 1842 и
1846 годами), мои воззрения в основах были те же. Но тогда я не знал Запада, т. е. знал его книжно, теоретически,
и еще больше я любил его всею ненавистью к николаевскому самовластью и петербургским порядкам. Видя, как
Франция смело ставит социальный вопрос, я предполагал,
что она хоть отчасти разрешит его, и оттого был, как тогда
называли, западником. Париж в один год отрезвил меня,
зато этот год был 1848-й. Во имя тех же начал, во имя которых я спорил с славянофилами за Запад, я стал спорить с
ним самим.
Обличая революцию, я вовсе не был обязан переходить
на сторону ее врагов — падение февральской республики
не могло меня отбросить ни в католицизм, ни в консерватизм, оно меня снова привело домой.
Стоя в стану побитых, я указывал им на народ, носящий
в быте своем больше условий к экономическому переворо-
1
Ни то ни се (англ.). — Примеч. ред.
466
ПИСЬМА К ПРОТИВНИКУ
ту, чем окончательно сложившиеся западные народы.
Я указывал на народ, у которого нет тех нравственных препятствий, о которые разбивается в Европе всякая новая
общественная мысль, а, напротив, есть земля под ногами и
вера, что она его.
И вот пятнадцать лет я постоянно проповедую это. Слова мои возбуждали смех и негодование, но я шел своей дорогой. Пришла Крымская война, смех заменился свистом,
клеветой... но я шел своей дорогой. По странной иронии
мне пришлось на развалинах французской республики проповедовать на Западе часть того, что в сороковых годах
проповедовали в Москве Хомяков, Киреевские... и на что я
возражал.
Год тому назад я встретил на пароходе между Неаполем
и Ливорной русского, который читал сочинения Хомякова
в новом издании. Когда он стал дремать, я попросил у него
книгу и прочел довольно много. Переводя с апокалиптического языка на наш обыкновенный и освещая дневным светом то, что у Хомякова освещено паникадилом, я ясно видел, как во многом мы одинаким образом поняли западный
вопрос, несмотря на разные объяснения и выводы. Патологическое описание Хомякова верно, но из этого не следует,
что я согласен с его теорией и с его объяснениями зла. То
же самое в его оценке бытовых элементов русской жизни,
на которых возникает наше развитие. Хомяков, например,
полагает, что вся история Запада, т. е. почти вся история
полутора тысячи лет, не удалась оттого, что германороманские народы приняли католическую веру, а не греческую, и дает чувствовать, что спасение их, собственно, невозможно на том основании, на котором у нас берут во
двор немецких принцесс при перемене одного христианского исповедания на другое. Я считаю, что такие длинные,
хронические болезни далеко не излечимы такими простыми, симпатическими (как говаривали встарь) средствами,
ни таким гомеопатическим вышибанием клина клином.
Вообще я ни прежде, ни теперь не мог понять, отчего все
христианство за стенами восточной церкви не христиан-
ское и отчего Россия представляет учение о свободе (разумеется, не на практике...), а Запад — учение, основанное
467
А. И. ГЕРЦЕН
на необходимости. Это становится еще темнее, читая католические любезности той же пробы насчет схизматиков...
...На этом месте меня застало ваше письмо... Оно изменяет температуру. Из вашего письма и из его сильного одушевления я вижу, что был совершенно прав, «отмахиваясь»
от богословско-метафизической контроверзы. Я знал, что
она не приведет к добру и не принесет того огня, который
светит и греет, а раздует тот, которым жарили еретиков и
неверующих.
Делить людей на агнцев и козлов — дело не хитрое и не
новое; ставить в одну категорию всех людей религиозных,
и преимущественно православных, а в другую — всех
остальных, и преимущественно материалистов, легко.
Жаль только, что это деление имеет один важный недостаток — полнейшую неверность в практике. Вам, как всем
идеалистам и теологам, это все равно; вы строите мир a
priori, вы знаете, какой он должен быть по откровению, —
ему же хуже, если он не такой, какой должен быть! Если б
вы были просто наблюдатель, вас остановили бы факты,
противоречащие вашему мнению, они заставили бы вас
возвратиться к перебору начал и решить, история ли и
жизнь нелепы или учение ложно. Уверенные в непогрешительности учения, вы шагаете через. Что вам за дело, что
возле мартилога христианства — мартилог революции!
История вам указывает, как язычники и христиане, люди,
не верившие в жизнь за гробом и верившие в нее, умирали
за свое убеждение, за то, что они считали благом, истиной
или просто любили... а вы все будете говорить, что человек, считающий себя скучением атомов, не может собою
пожертвовать; а человек, который считает свое тело искусными, но презренными ножнами души, жертвует собой по
праву, несмотря на то что история вовсе не доказывает,
чтоб материалисты 93-го года были особенные трусы, а верующие по ремеслу — попы, монахи — были бы (кроме
Польши) особенно падки на самоотвержение и героизм.
Дело в том, что все эти первые мотивы и метафизические
миросозерцания вовсе не имеют такого решительного и
резкого влияния на характер и действия, как вы полагаете.
Большое счастие, что голод и жажда развиваются прежде,
468
ПИСЬМА К ПРОТИВНИКУ
чем человек обдумает, стоит ли кормить ничтожные атомы
и достойно ли поить презренные ножны. Привычка сделана, и еда идет своим чередом, а трансцендентальная психология — своим. Матери не нужно ни религии, ни атеизма,
чтобы любить своего ребенка; человеку вообще не нужно ни
откровений, ни сокровений, чтоб быть привязанным к своей семье, своему племени и, если случится, вступиться за
них; а кто вступается, тот иной раз ложится костьми — из
ничтожных ли атомов они или из творческого вовсе ничего, это все равно.
Обо всем этом можно наговорить бездну интересных
вещей, бездну вещей, давно сказанных, не говоря ни слова
о русском вопросе, который меня занимает гораздо больше этих безвыходных параллелей, в которых можно биться
до конца жизни, не двигаясь ни на шаг и не выплывая на
берег.
Вы находите, например, непоследовательным, что человек, не верующий в будущую жизнь, вступается за настоящую жизнь ближнего. А мне кажется, что только он и может дорожить временной жизнью своей и чужой; он знает,
что лучше этой жизни для существующего человека ничего
не будет, и сочувствует каждому в его самохранении. С теологической точки зрения смерть представляется совсем не
такой бедой; религиозным людям была нужна заповедь «не
убей», чтоб они не принялись людей спасать от греховного
тела; смерть, собственно, одолжает человека, ускоряя его
вечную жизнь. Грех убийства состоит вовсе не в акте плотоумертвления, а в самовольном повышении пациентов в
высший класс. Наши вешающие генералы с религиозной
точки легко оправдываются; они отсылают подсудимых в
высшую инстанцию, там они могут оправдаться, и, чем невиннее окажутся, тем лучше будет их судьба. Вы дивитесь,
почему мы дорожим так кровью, будучи «материалистами»
(я для вас повторяю это слово, оно и не выражает дела, и
очень школьно), — из этого ясно, что вы, с вашей точки,
имеете полное право сострадания, отчего же вы им не
пользуетесь? Отчего я в ваших словах, в вашем письме не
видал ни одного слова участья и состраданья к казнимым,
к идущим на каторгу? Почему вы думаете, что все это винов-
469
А. И. ГЕРЦЕН
ные, как будто бывают тысячи виновных, как будто в числе казнимых нет людей, чисто преданных своему делу?.. Да
и, наконец, если б все были виноваты, кто же за их вину
вас-то наказал безучастьем к судьбам их? Отчего вы гораздо больше заняты определением вменений, наказаний, чем
оправданием обвиняемых?
Вы меня даже спрашиваете, какими нравственными
наказаниями я заменяю телесные и не телесные ли наказания тюрьма, ссылка и пр., как будто я когда-нибудь
брался, как князь Черкасский, находить детские или старческие, светские или духовные розги и их эквиваленты?
Из того, что я говорил о нелепости, о гнусности полосовать человеку спину за прошлый поступок, не следует вовсе, что я тюрьму считаю умной и рациональной, а штраф
справедливым.
— «Хотите уничтожения холеры?» — Без сомнения.
— «Но какой же заразой ее заменить? И легче ли будет
новая зараза?» — Такого вопроса ни один доктор не разрешит.
Розги и тюрьмы, грабеж судом выработанного и насильственная работа виновного — все это телесные наказания
и могут быть только заменены иным общественным
устройством.
Материалист Оуэн не искал ни преступников, ни наказаний, ни уравнений между кандалами и побоями, а думал, как найти такие условия жизни, которые не наводили бы людей на преступления. Он начал с воспитания; испуганные безнаказанностью детей, пиетисты закрыли его
школу.
Фурье попытался самые страсти, причиняющие в своем
необузданном и вместе с тем стесненном состоянии все
преступные взрывы и отклонения, направить на пользу общества — в нем заметили одну смешную сторону...
Целые страны существуют без телесных наказаний, а у
нас еще ведут контроверзу о том, сечь или не сечь. Если
сечь — чем сечь? Если не сечь — сажать ли на цепь или в
клетку?.. Что лучше — розга или клетка?.. Какова клетка,
какова розга? Детская розга хороша, а детская клетка никуда не годится.
470
ПИСЬМА К ПРОТИВНИКУ
«Уничтожение наказаний невозможно», — скажете вы с
точки зрения религии, которая сделала себе специальностью все прощать, всех прощать. Может быть, но ведь из
этого не следует, что наказания надобно выдавать за правду, а за то, что они есть, — за печальную необходимость, за
несчастное последствие. О самих вменениях хлопотать нечего, они найдутся. Пока будет судейское ремесло, пока
останется кровавый кодекс общественной мести и средневековое невежество масс, хирург правосудия — палач — не
умрет без работы.
Но оставимте наконец все эти общие диссертации; я
еще раз «отмахиваюсь» от них и перехожу к нашим домашним делам.
ПИСЬМО ВТОРОЕ
Вы строго нас судите. «Ваша пропаганда, — говорите
вы, — подействовала на целое поколение, как гибельная,
противоестественная привычка, привитая к молодому организму, еще не успевшему сложиться и окрепнуть. Вы иссушили в нем мозг, ослабили нервную систему и сделали
его не способным к сосредоточению, выдержке и энергической деятельности... Причина всему этому злу — отсут-
ствие почвы, заставляющее вас продолжать без веры
какую-то революционную чесотку, по старой памяти».
Что у нас есть почва, и даже отчасти общая с вами, я вам
сказал. Мы на нашей почве, очень реальной, стоим очень
реально; почва обыкновенно бывает под ногами; у вас есть
другая над головой; вы богаче нас, но, может, поэтому земные предметы вам представляются обратными.
Что касается до «чесотки», об ней поговорим после, а теперь позвольте вас спросить: да в самом ли деле у нового
поколения иссушен мозг и ослаблена нервная система, в
самом ли деле оно не способно к выдержке и энергии?
Я ставлю сильный вопросительный знак.
Как бы нам, старикам, не пришлось себя винить в противоестественных привычках вместо молодого поколе-
471
А. И. ГЕРЦЕН
ния? И вы и мы по положению, по необходимости были
рефлектерами, резонерами, теоретиками, книжниками,
тайнобрачными супругами наших идей. Все это было
уместно, необходимо после перелома русской жизни в
1825 году; надобно было сойти поглубже в себя, добраться
до какого-нибудь света, все это так — но энергией, но де-
лом, но мужеством мы мало отличились. Вы скажете, что,
когда нет войны, нет и случая показать свою военную отвагу, — без сомнения, но нечего же и бросать каменья в
юношей, рвущихся на бой, за то, что они пошли слишком
задорно и, главное, не дочитали своих учебников. История
и география вещи хорошие, но за их незнание нельзя предавать целое поколение проклятию и, разодравши сертуки
наши, с злобной радостью видеть, когда его посылают на
каторгу. В 1812 году мальчики шли на войну, и никто не
бранил их за то, что они, не кончив курса, брали Георгиевские кресты.
Невежество — там, где оно не роковая необходимость, а
следствие лет и небрежности, — я, конечно, ненавижу не
меньше вашего; но, во-первых, я желал бы знать, что вы
разумеете под невежеством? Изучение филологии, класси-
ческое образование составляли прежде все образование;
теперь больше других специалистов; теперь больше занимаются естественными науками. А во-вторых, есть в истории народов полосы, в которые пульс усиливается и мешает обыкновенному строю, в котором все кругом колеблется, изменяется, другие потребности овладевают умами,
чем во времена застоя, и увлекают их. Россия явным образом в этом положении с Крымской войны. Спокойно, кабинетно заниматься вряд было ли возможно не только молодежи, но и седым головам.
Нам учиться был страшный досуг. Мы, кроме книги, ни
за что и не брались; мы удалялись от дела, оно было или
так черно, или так невозможно, что не было выбора; люди,
как Чаадаев, как Хомяков, исходили болтовней, ездили из
гостиной в гостиную спорить о богословских предметах и
славянских древностях. Мы все были отважны и смелы
только в области мысли. В практических сферах, в столкновениях с властью являлась большей частию несостоятель-
472
ПИСЬМА К ПРОТИВНИКУ
ность, шаткость, уступчивость. Хомякову было за сорок
лет, когда ему Закревский велел обриться, и он обрился.
Бывши под следствием в 1834 году, я скрывал свои мнения,
мои товарищи тоже. Не знаю, что скажут другие бывшие
по крепостям и призываемые в III отделение, но мне кажется, что после декабристов до петрашевцев все лыняли. Самая революционная натура николаевского времени, Белин-
ский, и он был сведен на эстетическую критику, на Гегелеву
философию и дальние намеки.
Все печально сидело по щелям, читало книги, писало и,
по большей части украдкой, показывало потом статьи.
Вдруг, когда всего меньше ждали, в петровском тюремном
корабле открылась течь. Обезумевший шкипер первый
растерялся и умер. Середь мрачной и мертвой тишины
весть о его смерти сверкнула молнией, и все зашевелилось, подняло голову, подняло голос, все были готовы ринуться, исполненные надежд, ожиданий... Куда?.. Этого
еще никто не знал, а только спрашивали: когда же? что
же?.. да скоро ли?
Минуты великие, в которые начинается пробуждение
целой страны, на вершинах всех слоев занимается заря... и
все чувствуют, что начинается другое время, новый день...
И вы могли думать, что молодежь, что шестнадцати-,
семнадцатилетние юноши останутся спокойно и благонравно доучиваться с тем втесненным безучастием к жизни и отчаянным усердием, с которым мы сидели на университетских лавках? И это несмотря даже на то, что у них не
было больше профессоров, как Грановский, и со всех сторон врывался в аудиторию говор об общественных делах?
Какой же вы плохой знаток человеческого сердца!
Что, собственно, вас сконфузило и испугало? Что студенты стали делать сходки, посылать депутатов к начальству, говорить речи? Отчего же студентам не делать сходки? Зачем молчание монастыря, передней или фрунта?
Больных в комнате не было, а была горячая молодежь, которой разрешили немного погромче говорить. Зачем вы и
ваши друзья принесли на эти весенние праздники угрюмую фигуру недовольных учителей, монахов на пирушке?
Зачем вы видели в этом естественном взрыве молодых сил
473
А. И. ГЕРЦЕН
один беспорядок и нарушение строя (и какого строя!)? Зачем в языке, который обращался к молодежи, был слышен
клерикальный и начальнический тон? Одно мягкое братское слово могло сделать больше впечатления, чем томы
черствых проповедей. Вы оскорбили молодежь безучастием и порицанием в минуты дорогие для нее. Чему же дивиться, что и та часть ее, которая слушала вас прежде, отстранилась и ускользнула от вас?
Новые деятели, выступившие на сцену, мало-помалу
оставленную старыми актерами, испугавшимися, что пьеса, которую они весь век представляли, начинает превращаться в быль, двинули молодежь в ином направлении, и
если они меньше учили ее по книге, то учили больше примером. Оттого молодое поколение стало складываться с
большим мужеством, с большей выдержкой и с б льшей
готовностию на бой — вам это может не нравиться, но все
же это совершенно противоположно той энервации, о которой вы говорите.
Хотите примеры, я вам напомню три-четыре случая, известные всей России; мало их, я готов привести двадцать.
Боюсь одного, что они не подействуют на вас: для того,
чтоб вы оценили подвиг преданности, любви, вам надо,
чтоб он был в Четьих-Минеях или по крайней мере в Болгарии или Сербии, а это все примеры светские, петербургские и иногородние.
Перед каким-нибудь римским центурионом, смело читавшим «запрещенные» молитвы, не боясь ни своего легионера, ни диких зверей, религиозные люди умиляются
тысячу восемьсот лет; а когда гардемарин Трувеллер пря-
мо и открыто говорит: «Да, я давал эти листы, эти книги
солдатам, потому что в них заключается правда»; или когда Сливицкий на вопрос, кто писал письмо, служившее
единственным доказательством против него, говорит, что
писал письмо он, и подписывает его, зная, что он подписывает свой приговор; когда Муравский, больной, без всяких средств, встает перед судьями и говорит им все, что
накипело в его душе, тогда почитатели центуриона называют это мальчишничеством, дерзостью, западной демонстрацией.
474
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]