Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:«Наши» и «не наши». Письма русского (сборник)
.pdf
КОНЦЫ И НАЧАЛА
на первые ступени трона вместе с орлеанской династией.
Оставшиеся в живых отправились и кой-как сладили с
1830 годом; они сладили бы, вероятно, и с республикой
трубадура Ламартина.
Но как совладать с Июньскими днями?
Как со вторым декабрем?
Конечно, Гервинус поучает, что за демократическим переворотом следует эпоха централизации и деспотизма, но
все что-то было неладно. Одни начали поговаривать, не воротиться ли в Средние века, другие — просто-напросто в
католицизм; столпники революции указывали неподвижной рукой по всей железной дороге века — на 93-й год,
иудеи доктринаризма продолжали, вопреки фактам, свои
лекции, ожидая, что человечество побалует да и воротится
к Соломонову храму премудрости.
Прошло десять лет.
Ничего не удалось. Англия не сделалась католической,
как хотел Донозо Кортес, XIX век не сделался XIII, по желанию некоторых немцев; народы решительно не хотят ни
французского братства (или смерть), ни международного
права по Peace Society
1
, почтенного убожества по Прудону,
ни киргизской диеты — меда и млека...
А католики несут свое...
Средневековики — свое...
Столпники 93-го года — свое...
И все доктринеры — свое...
— Куда же человечество идет, если оно пренебрегает такими авторитетами?
— Может, оно само не знает.
— Да мы за него должны знать.
— Видно, не туда, куда мы думали. Оно и в самом деле
трудно знать, куда попадешь, ехавши на шаре, который несколько месяцев тому назад чуть не угодил под комету, а не
нынче завтра даст трещину, как я тебе сообщал в прошлом
письме.
1 сентября 1862 г.
1
Лиги мира (англ.). — Примеч. ред.
425
А. И. ГЕРЦЕН
КОНЦЫ!.. КОНЦЫ!..
(ПОСТСКРИПТУМ
К ЧЕТВЕРТОМУ ПИСЬМУ)
...La foresta dorme; il leone è ferito!..
«II Diritto», 8 Septembre 1862
1
...Да, любезный друг, трудно знать, куда попадешь,
ехавши на земном шаре, не только потому, что комета за
спиной, а под ногами возможная трещина, а потому, что
мы несемся в одном поезде с странными товарищами и не
можем ни выйти на полдороге, ни остановиться, ни направить путь... захватило и несет. Ты, верно, помнишь ту
итальянскую оперу, в которой представляется внутренний
двор сумасшедшего дома; кругом запертые двери с окошечками, никого нет и все тихо, но при появлении героя
оперы, при звуках его песни, во всех окошечках являются
обезображенные больные и поют свой дикий хохот. На
этот раз все знакомые лица в окошечках: Кошут, Клапка,
молодые итальянские генералы, сам король — честный
человек.
Концы!.. концы!..
И Вечный город опять выдвигается более черной массой
из своего мрака. К этому обвалившемуся столбу, покрытому плесенью и мохом двух миров, все еще привязаны судьбы Запада и не могут оторваться никакой средобежной силой. Битый всеми бурями, полуразрушенный, отслужив
свою службу Юпитеру и Христу, он пережил их. Идут века,
никто о нем не думает, но доходит вопрос до наследства, до
начал — и вдруг тянет с того конца, и люди невольно вспоминают, что старик на Тибре еще жив и духовную не отдавал; так и хочется его спросить, как Франц Моор спрашивал своего отца: «Что он, не в самом ли деле вечно хочет
жить?» Умел же он раз, одряхлевши от побед, сбросить с
себя и лавровый венок, и цезарскую мантию для того, чтоб
постричься в монахи и начать новую жизнь? Умел же он от-
1
Лес спит; лев ранен... (итал.). — Примеч. ред.
426
КОНЦЫ И НАЧАЛА
казаться от всех благ земных для удержания власти?.. умел
же раз связать концы с началами?..
1
...На днях
я простился с Маццини. Тяжело было это прощанье. В успех его дела я не верил, да и он сам не вполне верил... идти назад, остановиться им обоим было поздно. Черед был за ними; два последних поэтических образа, две величавые тени высшей вершины революционного хребта
должны были исчезнуть в рдеющем блеске горного заката.
Два последних Дон-Кихота революции
2
— они безумно бросили перчатку целой части света, с верой в правое дело.
С кучкой друзей они пошли на бой против военных поселений, называемых Францией, против армии, называемой Австрией, против французского департамента, называемого
Италией, — безумно протестуя, во имя родины и человече-
ского достоинства, против штыков и военной дисциплины.
Седой, бледный, худой до прозрачности, сидел передо
мной Маццини (месяца два тому назад он был при смерти,
болен); лицо его выражало скорбь и заботу, и только глаза
старого орла светились прежней несокрушимой энергией.
Я смотрел на него с бесконечной грустью, и мне пришло в
голову обратное приветствие гладиаторов: «Идущим на гибель остающиеся в живых кланяются!» Догадываясь, что
происходило во мне, он отвечал мне на мое молчание:
— Да, может, мы и погибнем! Но Италия не вынесет нашей гибели!
А мне казалось — вынесет; только я ему не сказал
этого .
Через четыре дня все было кончено.
На этот раз нельзя жаловаться, чтоб мы долго ждали
развязки.
И словно что-то оторвалось в сердце.
Прощайте, великие безумцы; прощайте, святые ДонКихоты!.. Много мечтаний, дорогих человеку, в которые он
верил, вопреки уму, садятся с вами за небосклон, вы много
1
25 или 26 августа.
2
Просим вспомнить значение, которое мы дали этому слову в
третьем письме. Дон-Кихот — один из самых трагических типов
людей, переживающих свой идеал.
427
А. И. ГЕРЦЕН
унесете с собой; беднее будет жизнь без вас... пошлее...
пока прозябнут новые идеалы новой весны... Вас помянут
тогда; будущий Дант стихом, будущий Бонарроти резцом
изваяют раненого льва под деревом, народного вождя, пораженного единоплеменной пулей в горах дикой Калабрии,
и худого старика, изгнанника, сходящего с Альп в обетованную родину, не зная, что все кончено.
Задумается какой-нибудь северный Фортинбрас над
этой группой, над этой повестью Горацио и, с раздумьем
вздохнувши, пойдет в дубравную родину свою — на Волгу,
к своему земскому делу.
Но при жизни побежденным вождям нечего ждать, да
им нечего больше и жить. Они знают, чья взяла; они знают
своих победителей; тут не может быть подозрения в шири
пониманья, — они везде встретят ликующую улыбку полицейских патриотов, подло-разумные рассуждения мещан
(которые теперь уж могут вкусить в «Теймсе») и строгий
приговор управы благочиния над всемирной историей; поверженных львов не только лягнет всякое копыто, их будет
жалить всякая пчела, которая в своем улье будет перепечатывать трутням, что «закон ко всему глух», что «для него
такие люди ни более ни менее, как бунтовщики»
1
. Итак,
умрите, господа!
А жаль, жаль их — этих благородных прошедших!
...Человек ужасно непоследователен — сидит у изголовья умирающего, видит, как его силы падают, как дыханья
недостает, как он весь слабеет, а все-таки рыдает у его гроба, как будто он не ждал его смерти.
И будем непоследовательны...
7 сентября 1862 г.
ПИСЬМО ПЯТОЕ
«...В первые времена моей юности меня поразил один
французский роман, ,,Arminius“, которого я впоследствии
не встречал; может, он и не имеет больших достоинств, но
1
Какая тупая бестия должен быть этот закон!
428
КОНЦЫ И НАЧАЛА
тогда он на меня сильно подействовал, и я помню главные
черты его до сих пор.
Все мы, больше или меньше, знаем встречу и столкновение двух исторических миров в первые века: одного —
классического, образованного, но растленного и отжившего, другого — дикого, как зверь лесной, но полного непочатых сил и хаотических стремлений, — только знаем мы
по большей части одну официальную, газетную сторону их
столкновения, а не ту, которая совершалась по мелочи, в
тиши домашней жизни. Мы знаем гуртовые события, а не
частные судьбы; не драмы, в которых без шума ломались
жизни и гибли в личных столкновениях, кровь заменялась
горькими слезами, опустошенные города — разрушенными семьями и забытыми могилами.
Автор „Arminius’a“ попытался воспроизвести эту встречу двух миров у семейного очага: одного, идущего из леса в
историю, другого — из истории в гроб. Всемирная история
тут граничит со сплетнями и потому становится ближе к
1
нам, доступнее, соизмеримее
.
Не приходило мне тогда в мысль, что я сам попаду в такое же столкновение, что и в моей жизни развернется, со
всей губящей силой своей, подобное столкновение, что и
мой очаг опустеет, раздавленный при встрече двух мировых колес истории...
В нашем отношении к европейцам, при всем несходстве, которое я очень хорошо знаю, есть сходные черты с
отношением германцев к римлянам. Несмотря на нашу наружность, мы все же варвары. Наша цивилизация накожна, разврат груб, из-под пудры колет щетина, из-под белил
пробивается загар. У нас бездна лукавства диких и уклончивости рабов. Мы готовы дать плюху без разбора и повалиться в ноги без вины, но... но я упорно повторяю — мы
отстали в разъедающей, наследственно зараженной тонкости западного растления.
1
Я был до того увлечен «Арминием», что написал ряд подобных сцен, и их критически разбирал при мне в следственной комиссии (в 1834 г.) обер-полицмейстер Цынский.
429
А. И. ГЕРЦЕН
У нас умственное развитие служит (по крайней мере,
служило до сих пор
1
) чистилищем и порукой. Исключения
чрезвычайно редки. Образование у нас кладет предел, за
который много гнусного не ходит, на этом основании во
все николаевское время правительство не могло составить
ни тайной полиции, ни полицейской литературы вроде
французских.
На Западе это не так. И вот почему русские мечтатели,
вырвавшись на волю, отдаются в руки всякому человеку,
касающемуся с сочувствием святынь их, понимающему их
заповедные мысли, забывая, что для него эти святыни давно перешли в обычную фразу, в форму, что большей частию
он их повторяет, пожалуй, и добросовестно, но в том роде,
в котором поп, думая вовсе о другом, благословляет встречного. Мы забываем, сколько других стихий напутано в
сложной, усталой, болезненно пробившейся душе западного человека, сколько он уже источен, изношен завистью,
нуждой, тщеславием, самолюбием и в какой страшный
эпикуреизм высшего, болезненно-нервного порядка перегнулись перенесенные им унижение, нищета и горячечный
бой соревнования.
Мы все это узнаем, когда удар нанесен; нас это ошеломляет. Мы чувствуем себя одураченными и хотим отомстить.
Глядя на это, иногда мне кажется, что много прольется крови из-за столкновения этих двух разных развитий...»
Строки эти были писаны несколько лет тому назад
2
.
Я и теперь того же мнения, несмотря на то, что русские
пользуются в Европе репутацией самых развратных людей.
Это происходит от бесцеремонности нашего поведения и
от помещичьих ухваток. Мы уверили весь свет в нашей порочности, так как англичане его уверили в своих семейных
добродетелях. На самом деле ни то, ни другое не очень глубоко. Русские за границей не только беспорядочно живут,
но хвастаются своими дикими и распущенными привычками. По несчастью, встречаясь при самом переезде границы
с неловкой и подобострастной родиной кельнеров и гофра-
1
Всё это писано в 1855 году!
2
Из ненапечатанной части «Былого и дум».
430
КОНЦЫ И НАЧАЛА
тов, русские, как вообще недовоспитанные люди, перестают стесняться, распускаются еще больше и в этом задорном
состоянии приезжают в Париж и Лондон. Мне случалось
много раз замечать, как русские бросаются в глаза совершенными мелочами, а потом поддерживают первое впечатление какой-то вызывающей nargue
1
, с которой они (великие мастера покорности и вытяжки дома!) не хотят покориться принятым обычаям. Русского узнают в больших
отелях, потому что он кричит в общей зале, хохочет во все
горло и непременно протестует, что нельзя курить в столовой. Вся эта заносчивость официанта, вышедшего за вороты господского дома, показывает гораздо больше недозрелости, непривычки к воле, чем глубокой испорченности; с
этой нравственной «сыростью» неразрывно хвастовство.
Нам хочется, как четырнадцатилетним мальчикам, не только напиться, но и показать всему свету: «Вот, мол, как я нализался». А весь свет рассуждает иначе: он, глядя на то,
чт русские обнажают, думает, качая головой, — что же после этого скрыто-то у них? А там — ничего, как в ранце солдатском на параде, только вид, что туго набито.
Долгая цивилизация, перешедшая поколения и поколения, получает особый букет, который разом не возьмешь, в
этом судьба людей схожа с судьбою рейнвейна. Выработанной пристойностью особенно увлекаться нечего, хотя ходить по ней, как по выметенной дорожке, гораздо приятнее. Мы, нельзя не признаться, дурно выметены — и грязи
много, и жестких камней довольно.
Дрессура наша в образование свежа в памяти: она делалась через пень колоду, в том роде, как крестьянина, взятого во двор, стригут в немца и заставляют служить. Отрека-
ясь по высочайшему повелению от всего склада жизни народной, дворянство упорно сохранило все дурные ее стороны; бросая за борт вместе с предрассудками строгий чин и
строй народного быта, оно осталось при всех грубо барских
привычках и при всем татарском неуважении к себе и к
другим. Тесная обычная нравственность прежнего времени не заменилась ни аристократическим понятием чести,
1
Развязности (франц.). — Примеч. ред.
431
А. И. ГЕРЦЕН
ни гражданским понятием доблести, самобытности; оно
заменилось гораздо проще немецкой казарменной дисциплиной во фрунте, подлым уничижением, подобостраст-
ным клиентизмом в канцелярии и ничем вне службы.
Вне службы дворянин превращался из битого денщика
в бьющего Петра I; в деревне ему было полное раздолье,
тут сам он становился капралом, императором, вельможей
и отцом вотчины. Из этой жизни волка и просветителя вместе вышли все колоссальные уродства — от Бироновых заплечных мастеров и Потемкиных большого размера до
Биронов-палачей и Потемкиных в микрометрическом сокращении; от Измайлова, секущего исправников, до Ноздрева с оборванной бакенбардой; от Аракчеева всея России
до батальонных и ротных Аракчеевых, заколачивающих в
гроб солдата; от взяточников первых трех классов до голодной стаи пернатых, записывающих бедных мужиков в могилу, — со всеми неистощимыми вариациями пьяных офицеров, забияк, картежных игроков, героев ярмарок, псарей, драчунов, секунов, серальников. В их числе там-сям
изредка попадался помещик, сделавшийся иностранцем
для того, чтоб остаться человеком, или «прекрасная душа»
Манилов, горлица-дворянин, воркующий в господском
доме близ исправительной конюшни.
Казалось бы, что могло зародиться, вырасти, окрепнуть путного на этих грядах между Аракчеевыми и Маниловыми? Что воспитаться этими матерями, брившими
лбы, резавшими косы, колотившими прислугу, этими отцами, подобострастными перед всеми высшими, дикими
тиранами со всем низшим? А именно между ними развились люди декабря, фаланга героев, вскормленная, как
Ромул и Рем, молоком дикого зверя... Оно им пошло
впрок! Это какие-то богатыри, кованные из чистой стали
с головы до ног, воины-сподвижники, вышедшие сознательно на явную гибель, чтоб разбудить к новой жизни
молодое поколение и очистить детей, рожденных в среде
палачества и раболепия. Но кто же их-то душу выжег огнем очищения, что за непочатая сила отреклась в них-то
самих от своей грязи, от наносного гноя и сделал их мучениками будущего?..
432
КОНЦЫ И НАЧАЛА
Она была в них — для меня этого довольно теперь, я помечаю это и возвращаюсь к тому, что сказал: кабацкая оргия нашего разврата имеет характер какого-то неустоявшегося, неуравновесившегося брожения и беснований; это
горячка опьянения, захватившая целое сословие, сорвавшееся с пути, без серьезного плана и цели, — но она не
имеет еще той в глубь уходящей, той из глуби подымающейся, тонкой, нервной, умной, роковой безнравственности, которыми разлагаются, страдают, умирают образованные слои западной жизни.
Но как же это случилось? Что за нравственный самум
подул на образованный мир?.. Все прогресс да прогресс,
свободные учреждения, железные дороги, реформы, телеграфы?..
Много хорошего делается, много хорошего накапливается, а самум-то дует себе да дует, какими-то memento mori,
постоянно усиливаясь и сметая перед собой все, что на
пути. Сердиться за это так же нечего, как сердиться на белок за то, что они линяют, на море за то, что после прилива
(и, как на смех, в самую лучшую минуту его) начинается
отлив. К этому колебанью, к этому ритму всего сущего, к
этой смене дня ночью пора привыкнуть.
Эпоха линянья, в которой мы застали западный мир, самая трудная; новая шкура едва показывается, а старая окостенела, как у носорога, — там трещина, тут трещина, но
en gros
1
она держится крепко и приросла глубоко. Это положение между двух шкур необычайно тяжело. Все сильное
страдает, все слабое, выбивавшееся на поверхность, портится; процесс обновления неразрывно идет с процессом
гниения, и который возьмет верх — неизвестно.
Дай мне объяснить мою мысль в следующем письме.
Может, я и успею тебе доказать, что это не manière de dire
2
не субъективное негодование (трудно в самом деле иметь
личность с всемирной историей), а несколько черт, подмеченных глазами, свободными от куриной слепоты школьного доктринаризма и от темной воды мистицизма.
1
В общем (франц.). — Примеч. ред.
2
Манера выражаться (франц.). — Примеч. ред.
,
433
А. И. ГЕРЦЕН
ПИСЬМО ШЕСТОЕ
Мы остановились на том, что не надобно сердиться на
белок за то, что они линяют, и за то, что всякий год зима
следует за летом. Признание неотвратимого — сила. Только зная морские токи и постоянно сменяющиеся экваториальные ветры, без желания их исправлять, и можно плавать по океану.
Вглядись, как вообще дела делаются в природе. В каждой формации, в образовании каждого вида развитие идет
на тех началах, с которыми определилось зачатие. Оно
укрепляется, обособляется, получает больше или меньше
безвозвратный характер от взаимного действия развивающихся начал и среды. Новые элементы могут превзойти,
новые условия могут изменить направление, могут остановить начатое и заменить его совсем иным; но определившееся развитие, если оно не утратит своей индивидуальности, если оно продолжится, пойдет далее непременно с своей особенностью, развивая свою односторонность и односторонность своей среды, т. е. свой частный случай. Это
нисколько не мешает соседям по пространству или по времени развивать всевозможные вариации на ту же тему, с
разными восполнениями и недостатками, с своими односторонностями, сообразными другим условиям и другой
среде. Только при начале образования видов есть неопределенная и бесхарактерная эпоха — эпоха, так сказать, дозоологического состояния в яйце и зародыше.
О перерождении животных видов мы очень мало знаем.
Вся история их вообще совершилась за спиной человека и
в огромные периоды лет, в которых не было свидетеля. Пе-
ред нами стоят теперь оконченные, оседлые типы, до того
далекие друг от друга, что всякий переход между ними невозможен. За каждым животным просвечивает длинная
история — стремлений, прогресса, avortement
шения, в котором формы его успокоились наконец, не выполнив смутного идеала своего, но остановившись на возможном, на русском «живет и так».
1
Здесь: недоразвитых форм (франц.). — Примеч. ред.
1
и уравнове-
434
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]