Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:«Наши» и «не наши». Письма русского (сборник)
.pdf
ЕЩЕ ВАРИАЦИЯ НА СТАРУЮ ТЕМУ
шее доказательство, какова пластическая сила Руси. А вся
Сибирь?1 А теперичные поселения на берегах Амура, где на
днях будет развеваться звездчатый флаг американских республик? Да и самые восточные губернии европейской
России? Мы чрезвычайно мало обращаем на это внимания.
Читая летопись семейства Багровых, я был поражен сходством старика, переселившегося в уфимскую провинцию, с
2
«сетлерами»
, переселяющимися из Нью-Йорка куда-нибудь в Висконсин или в Иллинуа. Совершенно новая расчистка нежилых мест и обращение их на хлебопашество и
гражданскую жизнь. Когда Багров сзывает со всех сторон
народ засыпать плотину для мельницы, когда соседи с песнями несут землю и он первый торжественно проходит по
побежденной реке, так и кажется, что читаешь Купера или
Ирвинга Вашингтона. А ведь это всего век тому назад; то
же было в саратовском краю и в пермском. В Вятке в мое
время еще трудно было удержать крестьян, чтоб они не переселялись в леса и не начинали там новые селения (починки); земля для них все еще казалась общим достоянием, той res nullins3, на которую каждый имеет право.
Америка как переселение не представляет новых элементов, это дальнейшее развитие протестантской Европы,
освобожденной от исторического быта и приведенной в
иные условия жизни. Величайшая идея, развитая Северными Штатами, — чисто англосаксонская, идея самоуправления, т. е. сильного народа с слабым правительством, самодержавия каждого клочка земли без централизации, без
бюрократии, с внутренним, нравственным единством. Как
Америка будет относиться к социальным стремлениям,
трудно сказать; дух товарищества, ассоциации, предприятий сообща чрезвычайно в ней развит; но ни общего владения, ни нашей артели, ни сельской общины нет; личность
соединяется с другими только на известное дело, вне которого ревниво отстаивает полнейшую независимость.
1
«Семейная хроника» С. Т. Аксакова.
2
Поселенцами, колонистами (англ. — settler). — Примеч. ред.
3
Ничьей вещью (лат.). — Примеч. ред.
335
А. И. ГЕРЦЕН
Россия, напротив, является совсем особенным миром, с
своим естественным бытом, с своим физиологическим характером — не европейским, не азиатским, а славянским.
Она участвует в судьбах Европы, не имея ее исторических
преданий, свободная от ее обязательств прошедшему. «Какое счастие, — сказал Бентам Александру I, когда он был в
Лондоне после наполеоновских войн, — что русскому законодателю не приходится бороться на каждом шагу с римским правом»; а мы прибавим: ни с феодализмом, ни с католицизмом, ни с протестантизмом. Кормчая книга и Уложение не захватывают все проявления жизни, не заправляют всяким действием, остальные учреждения введены насилием и держатся насилием. У нас нигде нет этих наглухо
заколоченных предрассудков, которые у западного человека, как параличом, отбивают половину органов. В основе
народной жизни лежит сельская община — с разделением
полей, с коммунистическим владением землею, с выборным управлением, с правомерностью каждого работника
(тягла). Все это находится в состоянии подавленном, искаженном, но все это живо и пережило худшую эпоху.
Если это сколько-нибудь так, то не надобно быть русским для того, чтоб именно в эти черные дни Европы обратить на Россию особенное внимание. Оно, впрочем, так и
делается. Россия занимает и тревожит многие сильные
умы. Мне самому случалось говорить об России с серьезными людьми, как Прудон и Маццини, как Т. Карлейль, который у вас так в моде, как Мишле, который прежде совершенно по-французски понимал ее, т. е. вовсе не понимая,
бранил сплеча; и я уверяю, что тот жалкий, чисто немецкий
взгляд ненависти и страха, совершенно, впрочем, заслуженный тридцатилетним царствованием Николая, заменяется раздумьем и желанием поближе узнать это новое явление, которого силу и права на будущее отрицать нельзя,
да они и не хотят.
Действительно, на Западе не могли понимать России,
пока Запад верил в себя и шел вперед; но он убедился в невозможности идти путем прежних революций, потеряв разом все плоды их, кроме патологического урока. «Равенство рабства» позволило ближе всмотреться друг в друга, и
336
ЕЩЕ ВАРИАЦИЯ НА СТАРУЮ ТЕМУ
именно потому Англия всего менее понимает Россию; она
равно не участвовала ни в континентальных революциях,
ни в общем падении. Она, свободная по-своему, с отчуждением смотрит на страну неволи и самовластья. Но другие
народы в своих колодках догадываются, что если временная необходимость втеснила вчера в мирный быт земледельческого народа казарменную дисциплину и сделала из
всей России военные поселения, то может завтра другая
необходимость все это уничтожить, так, как Александр II
уничтожил аракчеевские поселения; эпоха военного деспотизма пройдет, оставив по себе неразрывно спаянное государственное единство и силы, закаленные в тяжкой и суровой школе.
Порог, за который Европа зацепилась, для нас почти не
существует. В естественной непосредственности нашего
сельского быта, в шатких и неустоявшихся экономических
и юридических понятиях, в смутном праве собственности,
в отсутствии мещанства и в необычайной усвоимости чужого — мы имеем шаг перед народами вполне сложившимися и усталыми.
Утвердилось русское государство страшными средствами; рабством, кнутом, казнями гнали народ русский к образованию огромной империи, сквозь строй шел он на совершение судеб своих. Сердиться на прошедшее — дело
праздное; живой взгляд состоит в том, чтоб равно воспользоваться силами, хорошо ли они приобретены или дурно,
кровью ли достались или мирным путем. Военные поселения, как я сказал, проходят, но села остаются. На нашей
движущейся, несложившейся почве только и есть консервативного — что сельская община, т. е. только то, что следует сохранить.
Читал я ваши споры об общине; они очень любопытны,
но меньше, чем кажется, идут к делу. Родовое ли начало
сельской общины или государственное, была ли земля общинная, помещичья или великокняжеская, скрепило ли
крепостное право общину или нет — все это необходимо
привести в ясность; но для нас всего важнее настоящее положение дел. Факт, отклонившийся или нет, верный или
неверный, втесняет себя как он есть. Государство и кре-
337
А. И. ГЕРЦЕН
постное право по-своему сохранили родовую общину; постоянное, зимующее начало, оставшееся в ней из патриархализма, вовсе не утратилось — общинное владение землею, мир и выборы составляют почву, на которой легко
может возрасти новая общественная жизнь, которой, как
нашего чернозема, почти нет в Европе.
Вот почему, любезный друг, я середь мрачного, раздирающего душу реквиема, середь темной ночи, которая падает на усталый, больной Запад, отворачиваюсь от предсмертного стона великого бойца, которого уважаю, но которому помочь нельзя, и с упованьем смотрю на наш родной Восток, внутри радуясь, что я русский.
Эпоха, в которую Россия вступает теперь, необыкновенно важна; вместо небольших политических реформ, для
которых мы не опытом, а умом слишком стары, мы стоим
лицом к лицу с огромным экономическим переворотом, с
освобождением крестьян. И это не все, вопросы наши так
поставлены, что они могут быть разрешены общими
социально-государственными мерами без насильственных
потрясений. Мы призваны перебрать права поземельного
владения и отношений работника к орудию работы — не
есть ли это торжественное вступление в будущий возраст
наш? Вся новая программа нашей исторической деятельности так проста, что тут не надобно гения, а просто глаза,
чтобы знать, что делать. Одна робость, неловкость, оторопелость правительства мешает ему видеть дорогу, и оно
пропускает удивительное время. Господи! чего нельзя сделать этой весенней оттепелью после николаевской зимы;
как можно воспользоваться тем, что кровь в жилах снова
оттаяла и сжатое сердце стукнуло вольнее!
Мало чувств, больше тягостных, больше придавливающих человека, как сознание, что можно теперь, сейчас ринуться вперед, что все под руками и что недостает одного
пониманья и отваги со стороны ведущих. Машина топится,
готова, жжет даром топливо, даром теряется сила, и все оттого, что нет смелой руки, которая бы повернула ключ, не
боясь взрыва.
Пусть же знают наши кондукторы, что народы прощают
многое — варварство Петра и разврат Екатерины, проща-
338
ЕЩЕ ВАРИАЦИЯ НА СТАРУЮ ТЕМУ
ют насилия и злодейства, если они только чуют силу и бодрость мысли. Но непониманье, но бледную шаткость, но
неуменье воспользоваться обстоятельствами, схватить их
в свои руки, имея неограниченную власть, ни народ, ни
история никогда не прощают, какое там доброе сердце ни
имей.
Мое страстное нетерпение в этом случае нисколько не
противоречит моей самоотверженной покорности трагическим судьбам Европы. Тут я вижу близкую возможность,
я ее осязаю, я дотрагиваюсь до нее; на Западе ее нет, по
крайней мере на сию минуту. Если б я не был русский, я
давным-давно уехал бы в Америку.
Ты знаешь, что я не фаталист и ни в какие предопределения не верю, ни даже в пресловутое «совершенствование
человечества». Природа и история плетутся себе с дня на
день и во веки веков, сбиваясь с дороги, прокладывая новые, попадая на старые, удивляя то быстротой, то медленностью, то умом, то глупостью, толкаясь всюду, но входя
только туда, где вороты отперты. Говоря о возможном развитии, я не говорю о его неминуемой необходимости; что
из возможного осуществится, что нет, я не знаю, потому
что в жизни народов очень много зависит от лиц и воли.
Я чую сердцем и умом, что история толкается именно в
наши ворота; если мы бессильны их отворить, а сильные
не хотят или не умеют, дальнейшее развитие прошедшего
найдет, вероятно, более способные органы в Америке, в
Австралии, где гражданственность складывается совсем на
иной лад. Может, и сама Европа переработается, встанет,
возьмет одр свой и пойдет но своей святой земле, под которой лежат столько мучеников и на которую пало столько
поту и столько крови. Может быть!
...Но неужели в самом деле, выступив одной ногой на
торную дорогу, мы опять увязнем в болоте, дав миру зрелище огромных сил и совершенной неспособности их употреблять? Что-то перечит сердцу принять это!
Тяжелы эти сомнения, тяжела эта потеря времени,
силы!.. Когда же падет завеса с их глаз? И чего они боятся
идти по такому громкому зову будущего? «Новая эпоха наступает для России», — говорили мы, услышав о смерти
339
А. И. ГЕРЦЕН
Николая, говорят теперь все русские журналы, говорит
иными словами сам государь. Ну, так пусть же она будет
новая.
Во всем, что делается, видно нашу несчастную страсть к
предисловиям и введениям, на которых мы любим с самодовольством останавливаться. Как будто достаточно решиться что-нибудь сделать, чтоб дело и было сделано.
Мало традиций имеет петербургское императорство, но
и они — как ядро на ногах Александра II. Как медленно и не
прямо идет он по тому пути реформ, о которых сам столько
натолковал! Как мелко плавает его самодержавная ладья!
Этим шагом мы в двести лет вряд догоним ли современную
Пруссию. А все николаевское предание, николаевская политика и — что, может, хуже всего — николаевские люди!
Пора перестать тупо бояться человеческого языка, белого дня — из трусости перед какой-то призрачной революцией, на которую нет готовых элементов. Пора отказаться
от нелепого вмешательства во все европейские дрязги, поддерживая всякий раз сторону тиранства, грубой силы, вопиющей неправды. Черт с ним совсем с этим дипломатическим влиянием, за которое все народы нас ненавидят. Это
не русская политика, а николаевская, голштинская. Николай сделал из сентиментального Священного союза полицейскую стачку. Зачем же Александр продолжает ту же
роль? Зачем он поддерживает коронованного разбойника
в Неаполе? Зачем он посылает дерзкие ноты в Берн, заступаясь за гогенцолернского дяденьку? Русское императорство совсем не связано с судьбою ветхих европейских тронов, зачем же он хочет делить без нужды все их гнусности — и справедливо обрушивать на себя все ненависти,
заслуженные теми? Петр I выходил на сцену не так, не начальником диких орд, готовых броситься на каждый народ,
поддерживать всякую реакцию, душить Венгрию, хотя бы
то было в пользу Австрии; нет, он являлся представителем
какой-то новой силы; таким он втеснял себя сонму пудреных и изнеженных королей, в своем толстом Преображенском мундире. Оттого-то он и мог любить свободную Голландию больше монархической Франции. Правда и то, что
совесть его была чиста; с тех пор черное преступление вы-
340
ЕЩЕ ВАРИАЦИЯ НА СТАРУЮ ТЕМУ
звало круговую поруку между европейским абсолютизмом
и русским царизмом; оно, как капля крови, падшая на Каина, мутит и тревожит сон Зимнего дворца и невольно бросает царей в объятия Пруссии и Австрии. С дележа Польши
отношение новой империи к старой Европе изменилось.
Но память о преступлении должна вести не к новому ряду
злодейств, не к одному страху потерять неправо нажитое, а
к угрызениям совести, к раскаянию. Что же сделал Александр II для Польши? «Le Nord» своими брабантскими кружевами по русскому рисунку не скрыл от глаз всю скудность амнистии, всю ничтожность перемен при посещении
Александра в Варшаве; у вас остался в памяти один только
песенный напев, которым он окончил свою речь — Pas de
rêveries! Pas de rêveries!
1
Pas de rhétorique! Pas de rhétorique!
— скажем и мы в свою
очередь. Уж у нас-то нет мечтаний! Задавленные властью,
неправосудием, взятками, безгласностью, неуважением к
лицу, мы хотим безбоязненно говорить, чтоб обменяться
друг с другом мыслями, обличить злоупотребления, от которых само правительство краснеет и которые оно никогда не
остановит без гласности. Мы хотим освобождения крестьян
от помещичьей власти и всей податной России от палок2, ко-
1
Никаких мечтаний! Никаких мечтаний! — Без красноречия!
Без красноречия! (франц.) — Примеч. ред.
2
В то время как я писал это письмо, мне попался в руки
«Теймс» с корреспонденцией из России. Англичанин описывает
свои впечатления в Москве и в Петербурге; между прочим он говорит, что раз в Петербурге он вышел из концерта на улицу, в ряду экипажей сделался какой-то беспорядок. «Явился высокий полицейский солдат, который ударил сначала кулаком в лицо одного кучера, потом, другого, третьего и т. д.». Англичанин с
омерзением рассказывает это происшествие, прибавляя, что если
бы он не видел своими глазами, то никогда бы не поверил. По несчастию, я, не видевши, поверил. Что же тут особенного, это до того в русском порядке вещей, что не только что правительству, но
нам это не удивительно. А ведь мороз по коже дерет, когда подумаешь, что всю Россию, от Авачи до Кронштадта, в деревнях и городах, на улицах и в полицейских домах, в передних и конюшнях,
бьют без суда, бьют без ответственности, бьют кулаками, бьют
341
А. И. ГЕРЦЕН
нечно, это не rêveries, это очень положительно и чрезвычайно немного.
Да, это очень немного, но в том-то и состоит наша
юность, наша сила, что нам так мало надобно для того, чтобы бодро и быстро ринуться вперед. Мы не помощи просим
от правительства, а чтоб оно не мешало. Запад, напротив,
имея так много не может воспользоваться своими богатствами, они ему достались нелегко, он скуп на них, он консерватор, как всякий имущий. Нам нечего беречь. Конечно,
нищета сама по себе еще не есть право на иную будущность
и долгое рабство — на свободу; но вот тут-то, идучи из противоположных начал к противоположным целям, я встречаюсь не с славянофилами, а с некоторыми из их мыслей.
Я верю в способность русского народа, я вижу по озимовым всходам, какой может быть урожай, я вижу в бедных,
подавленных проявлениях его жизни — несознанное им
средство к тому общественному идеалу, до которого сознательно достигла европейская мысль.
Вот отчего, любезный друг, вы нашли созвучную струну
в моем направлении и в направлении — более нежели ложном, вредном и опасном — московских литературных старообрядцев, этих православных иезуитов, наводящих уныние на всякого живого человека. И вот отчего, горячо принимая новую общественную религию, возникшую на дымящихся кровью полях Реформации и Революции, с биением сердца перечитывая великие сказания тех времен, я отворачиваюсь от современной Европы и мало имею общего
с жалкими наследниками сильных отцов.
палками — и нет никаких мер остановить это безобразие. Что за
беда, что городовой поколотил каких-нибудь извозчиков, когда
само правительство сечет по подряду для помещиков, исполняя
прежнюю роль их конюхов?
Пока будут такие пятна на нашем лице и синие рубцы на нашей спине, не взойдем мы в настоящее русло возможной будущности; история не барщина, на которую загоняют розгами крепостных крестьян; рабские руки могут только расчищать место, а
не строить для веков. Я не думаю, чтоб нынешний государь хотел
этого; нет, но я думаю, что ни он, ни его приближенные вовсе не
думают об этом; что же за польза от того, что он не хочет этого?
342
ЕЩЕ ВАРИАЦИЯ НА СТАРУЮ ТЕМУ
Не станем спорить о путях, цель у нас одна, будемте же
делать все усилия, каждый по своим мышцам, на своем месте, чтоб уничтожить все заборы, мешающие у нас свободному развитию народных сил, поддерживающие негодный
порядок вещей, будемте равно будить сознание народа и
самого правительства. А потому и заключаю мое длинное
письмо к тебе словами: на работу, на труд, — на труд в
пользу русского народа, который довольно в свою очередь
поработал на нас!
Лондон, 3 февраля 1857
Русские немцы и немецкие русские
(1859)
I.
«Историки делаются — поэты родятся», — говорит латинская сентенция. Наши правительствующие немцы имеют ту выгоду против историков и поэтов, что они и дела-
ются и родятся. Родятся они от обруселых немцев, делаются из онемечившихся русских. Плодородие это, спору нет,
дело хорошее, но, чтоб они не очень гордились этим богатством путей нарождения, мы им напомним, что только
низшие животные разводятся на два, на три манера, а высшие имеют одну методу, зато хорошую.
Из всех правительственных немцев, само собою разумеется, русские немцы самые худшие. Немецкий немец в
правительстве бывает наивен, бывает глуп, снисходит
иногда к варварам, которых он должен очеловечить. Русский немец ограниченно умен и смотрит с отвращением
стыдящегося родственника на народ. И тот и другой чувствуют свое бесконечное превосходства над ним, и тот и
другой глубоко презирают все русское, уверены, что с нашим братом ничего без палки не сделаешь. Но немец не
всегда показывает это, хотя и всегда бьет; а русский и
бьет, и хвастается.
Собственно немецкая часть правительствующей у нас
Германии имеет чрезвычайное единство во всех семнадцати или восьмнадцати степенях немецкой табели о рангах.
344
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]