Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:«Наши» и «не наши». Письма русского (сборник)
.pdf
О РАЗВИТИИ РЕВОЛЮЦИОННЫХ ИДЕЙ В РОССИИ
Их философский метод не нов, лет пятнадцать тому назад подобным же образом изъяснялось правое крыло гегельянцев; нет такой нелепости, которую не удалось бы втиснуть в форму пустой диалектики, придав ей глубоко метафизический вид. Нужно только не знать или забыть, что
соотношение между содержанием и методом — иное, нежели между свинцом и формой для отливки пуль, и что
лишь один дуализм не понимает их взаимозависимости.
Говоря о князе, автор лишь пространно пересказал общеизвестное определение, которое Гегель дал рабству в «Феноменологии» («Неrr und Knecht»
1
). Но он умышленно позабыл, как Гегель расстается с этой низшей ступенью человеческого сознания. Стоит отметить, что сей философский
жаргон, относящийся по форме к науке, а по содержанию — к схоластике, встречается и у иезуитов. Монталамбер, отвечая на запрос по поводу жестокостей, учиненных
папской властью в тюрьмах Рима, сказал: «Вы говорите о
жестокостях папы, но он не может быть жестоким, его положение воспрещает ему это; наместник Иисуса Христа, он
может только прощать, только быть милосердным, и, в самом деле, папы всегда прощают. Святой отец может быть
опечален, может молиться за грешника, но не может быть
неумолимым» и т. д. На вопрос, применяют ли пытки в
Риме, отвечают, что папа милосерд; на замечание, что все
мы рабы, что личное право не развито в России, отвечают:
«Мы спасли это право, увенчав им князя». Это издевка, возбуждающая презрение к человеческому слову. Едва ли приличествует ссылаться на религию, но еще менее того — на
религию обязательную. Каждый автор имеет неоспоримое
право верить, во что ему вздумается; но прибегать к богословским доказательствам в ученом споре с человеком, который не говорит о своей религии, — значит нарушать
приличия. К чему прятаться за неприступной крепостью,
малейшее нападение на которую кончается тюрьмой?
Притом непостижимо, как славянофилы, если им действительно дорога их религия, не чувствуют отвращения к
ханжескому методу «Философии религии» — этой бессиль-
1
«Господин и раб» (нем.). — Примеч. ред.
325
А. И. ГЕРЦЕН
ной, лишенной веры попытки реабилитации, этой холодной и бледной защитительной речи, в которой надменная
наука, уложив в могилу сестру свою, роняет ей вслед улыбку сострадания? Как хватает у них мужества трепать самое
для них святое на диспутах, где его не чтят и терпят лишь
из страха перед полицией?
Это не все: автор, как ни странно, обвиняет своих противников в недостатке патриотизма и в том, что они мало
любят народ; так как это общая черта всех славянофилов,
то надобно сказать о ней несколько слов. Они присваивают себе монополию на патриотизм, они считают себя более русскими, чем кто бы то ни было; они постоянно упрекают нас за наше возмущение против современного положения России, за нашу слабую привязанность к народу, за
наши горькие и полные гнева речи, за откровенность, заключающуюся в том, что мы выставляем на свет темную
сторону русской жизни.
Казалось бы, однако, что партия, которая ставит себя
под угрозу виселицы, каторги, конфискации имущества,
эмиграции, не была лишена ни патриотизма, ни убеждений. 14 декабря, насколько нам известно, не было делом
славянофилов, все гонения достались на нашу долю, славянофилов же до сей поры судьба щадила.
Да, это так, есть ненависть в нашей любви, мы возмущены, мы так же упрекаем народ, как и правительство, за то
положение, в котором находимся; мы не боимся высказывать самые жестокие истины, но мы их говорим потому,
что любим. Мы не бежим от настоящего в прошлое, ибо
знаем, что последняя страница истории — это современность. Мы не затыкаем ушей при горестных криках народа,
и у нас хватает мужества признать с глубокой душевной
болью, насколько развратило его рабство; скрывать эти печальные последствия — не любовь, а тщеславие. У нас перед глазами крепостничество, а нас обвиняют в клевете и
хотят, чтобы печальное зрелище крестьянина, ограбленного дворянством и правительством, продаваемого чуть ли
не на вес, опозоренного розгами, поставленного вне закона, не преследовало нас и днем и ночью, как угрызение совести, как обвинение? Славянофилы охотней читают пре-
326
О РАЗВИТИИ РЕВОЛЮЦИОННЫХ ИДЕЙ В РОССИИ
дания времен Владимира, они желают, чтобы им представляли Лазаря не в язвах, а в шелках. Для них, как для Екатерины, нужно возвести вдоль дорог от Петербурга до Крыма
картонные деревни и декорации, изображающие сады.
Великий обвинительный акт, составляемый русской литературой против русской жизни, это полное и пылкое отречение от наших ошибок, эта исповедь, полная ужаса перед нашим прошлым, эта горькая ирония, заставляющая
краснеть за настоящее, и есть наша надежда, наше спасение, прогрессивный элемент русской натуры.
Каково же значение того, что написал Гоголь, которым
славяне так неумеренно восхищаются? Кто другой поставил выше, чем он, позорный столб, к которому он пригвоздил русскую жизнь?
Автор статьи «Москвитянина» говорит, что Гоголь «спустился, подобно рудокопу, в этот глухой мир, однообразный и
неподвижный, где нет ни ударов грома, ни сотрясений, в это
бездонное болото, засасывающее медленно, но безвозвратно
все, что есть свежего (это говорит славянофил); он спустился
туда, подобно рудокопу, нашедшему под землей еще не початую жилу». Да, Гоголь почуял эту силу, эту нетронутую руду
под невозделанной землей. Может быть, он почал бы эту
жилу, но, к несчастью, слишком рано решил, что достиг дна, и
вместо того чтобы этого? Он начал защищать то, что прежде
разрушал, оправдывать крепостное право и в конце концов
бросился к ногам представителя «благоволения и любви».
Пусть поразмыслят славянофилы о падении Гоголя. Они
найдут в этом падении, быть может, больше логики, нежели слабости. От православного смиренномудрия, от самоотречения, растворившего личность человека в личности
князя, до обожания самодержца — только шаг.
Но что можно сделать для России, будучи на стороне
императора? Времена Петра, великого царя, прошли; Петра, великого человека, уже нет в Зимнем дворце, он в нас.
Пора это понять и, бросив, наконец, эту ставшую отныне ребяческой борьбу, соединиться во имя России, а также
во имя независимости.
Любой день может опрокинуть ветхое социальное здание Европы и увлечь Россию в бурный поток огромной ре-
327
А. И. ГЕРЦЕН
волюции. Время ли длить семейную ссору и дожидаться,
чтобы события опередили нас, потому что мы не приготовили ни советов, ни слов, которых, быть может, от нас ожидают?
Да разве нет у нас открытого поля для примирения?
А социализм, который так решительно, так глубоко разделяет Европу на два враждебных лагеря, — разве не признан он славянофилами так же, как нами? Это мост, на котором мы можем подать друг другу руку.
Еще вариация на старую тему
(1857)
(Письмо к…)
Нет, любезный друг, я не сдержу обещания, данного
тебе, и не стану писать статьи в объяснение того, что я говорил о Западе и что говорил о России.
После твоего отъезда, под влиянием замечаний, сделанных тобою, и замечаний наших общих друзей, я пересмотрел часть писанного мною и нашел, что мне прибавлять
нечего. Что было за душой, что я выразумел и как выразумел, я все сказал. Если я не сумел в целых книгах, в ряде
статей, в ряде писем уяснить моего воззрения, как же мне
это может удаться на нескольких страницах? Положим, что
мой взгляд и был в самом деле только болезненный, страстный, личный, когда я восемь лет тому назад писал «С того
берега», но время так грозно подтвердило его, что он стал
еще незыблемее в моем уме и, не изменясь ни в чем существенном, только остыл. Повторять холодно сказанное тогда с увлечением я отказываюсь — и пишу теперь больше
для того, чтоб показать, как я внимательно слушал тебя и
искренно принял к сердцу замечания наших друзей.
Главные упреки сводятся на два: во-первых, что мое воззрение на Запад потрясает верования, необходимые еще у
нас; во-вторых, что мое воззрение на Россию сближает
меня с славянофилами.
Упреки эти сами собою свидетельствуют, что усобица
ваша с московскими староверами не улеглась; это жаль.
329
А. И. ГЕРЦЕН
Увлеченные полемикой, вы не замечаете, как скучны
ваши споры и как они надоели. Борьба ваша с славянофилами потеряла интерес, особенно после смерти Николая.
Пора бы подвести все эти дрязги под манифест 26 августа
1856 года и предать их забвению с прочими прегрешениями николаевского времени.
Новая жизнь явным образом закипает у нас; само правительство увлечено ею. Вопросы один другого важнее,
один другого неотлагаемее возникают со всех сторон; прибитые к земле надежды оживают, — хочется знать, что думают у нас об освобождении крестьян, об уничтожении духовных и телесных побоев (цензуры и палки), об обуздании
чиновничьего грабежа, полицейского самоуправства, — и
вместо того читаешь схоластические прения о местничестве народов, о национальности истины.
Я никогда не отрицал, что у славян есть верное сознание живой души в народе, есть «чаяние будущего века», но,
по несчастию, должен повторить, что «чутье их проницательнее разумения»
1
, и не только разумения, но и совести.
Я с ужасом и отвращением читал некоторые статьи славянских обозрений, от них веет застенком, рваными ноздрями, эпитимьей, покаяньем, Соловецким монастырем. Попадись этим господам в руки власть, они заткнут за пояс
III отделение. И будто я сблизился с этими дикими по сочувствию, по выбору, по языку? Отчего же не так-то давно
один из них пустил в меня, под охраной самодержавной по-
лиции, комом отечественной грязи с таким народным запахом передней, с такой постной отрыжкой православной
семинарии и с таким нахальством холопа, защищенного от
палки недосягаемостью запяток, что я на несколько минут
живо перенесся на Плющиху, на Козье болото...
Но ваша полемика против них никуда не годится, —
оставьте вы их в покое или бейте их на их собственной почве. Они не знают настоящей России; это оборотни и мертвецы, с их поля не отзывается ни один «жив человек», они
свихнули свое пониманье лицемерным православием и
поддельной народностью.
1
«Полярная звезда» на 1855 (2-е издание), стр. 166.
330
ЕЩЕ ВАРИАЦИЯ НА СТАРУЮ ТЕМУ
Мудрено теперь сбить их примером Запада (и тут я отвечаю на другой упрек), когда достаточно одного нумера
любой газеты, чтобы увидеть страшную болезнь, под которой ломится Европа. Отворачиваться от ее ран и проповедовать поклонение не только идеям, которые она выработала и с которыми не может сладить в ее современной жизни, но и ей самой — столько же невозможно, как уверить
нас, что фанатически поврежденная умственная деятельность поклонников Будды или карпатских раскольников
важнее и глубже всех вопросов, занимающих нас.
Вы любите европейские идеи — люблю и я их, — это
идеи всей истории, это надгробный памятник, на котором
написано завещание не только вчерашнего дня, но Египта
и Индии, Греции и Рима, католицизма и протестантизма,
народов римских и народов германских. Без них мы впали
бы в азиатский квиетизм, в африканскую тупость. Россия с
ними и только с ними может быть введена во владение той
большой доли наследства, которая ей достается. В этом мы
совершенно согласны. Но вам не хочется знать, что теперичная жизнь в Европе не сообразна ее идеям. Вам становится страшно за них; идеи, не находящие себе осуществления дома, кажутся вам нигде не осуществляемыми.
Историческая эмбриология вряд оправдает ли такое заключение. Из неприлагаемости новых общественных идей к
современной, жизни европейских народов (если б это и
было окончательно доказано) нельзя судить о их неосуществляемости вообще, о их неприложимости везде. Разве
одна сторона европейского идеала, именно англосаксонская, не нашла себе полного выражения по ту сторону Атлантического океана?
Пути развития очень туги и очень непросты в природе,
в истории; они потребляют страшное количество сил и
форм. Нам этого мало видно, потому что мы всегда находимся лицом к лицу с готовым результатом, с выработавшимся, с успехом. Ряды неудачных форм были вызваны по
дороге, жили не вполне (по сравнению с последующими) и
заменялись другими, нам неизвестными. Они не были пожертвованы, потому что они жили для себя, но, отживши,
передали наследие не детям, а чужим. Мамонты и ихтио-
331
А. И. ГЕРЦЕН
савры — слонам и крокодилам, Египет и Индия — Греции
и Риму. Весьма может быть, что вся творческая способность западных народов истратилась, истощилась, создавая свой общественный идеал, свою науку, стремясь к ним
и осуществляя отдельные, односторонние фазы их со всею
страстностью и увлеченьем борьбы, в которой оттого людям так легко умирать, что они на всяком шагу думают достигнуть полного идеала своего.
Вырвут ли забитые массы из рук монополистов силы,
развитые наукой, всю эту совокупность технических улучшений быта человеческого, и сделают ли из них общее достояние; или собственники, опираясь на правительственную силу и на народное невежество, подавят массы? В обоих случаях идеи ваши спасены, а в этом для вас сущность
дела. Наука, независимая от государственных устройств,
от народности, остается великим результатом европейской
жизни, готовым изменить тяжелый исторический быт людей — везде, где встретит способную почву, пониманье и
вместе с пониманьем волю.
Вопрос о будущности Европы я не считаю окончательно
решенным, но добросовестно, с покорностью перед истиной и скорее с предрассудками в пользу Запада, чем против
него, изучая его десятый год не в теориях и книгах, а в клубах и на площади, в средоточии всей политической и социальной жизни его, я должен сказать, что ни близкого, ни
хорошего выхода не вижу. Стоит взглянуть с одной стороны
на сорвавшееся с дороги болезненное, одностороннее развитие промышленности, на сосредоточение всех богатств — нравственных и вещественных — в руках среднего состояния, на то, что оно захватило в руки церковь и
правительство, машины и школы, что ему повинуются войска, что в его пользу судят судьи; и с другой стороны, глядя
на неразвитость масс, на незрелость и шаткость революционной партии, я не предвижу без страшнейшей кровавой
борьбы близкого падения мещанства и обновления старого государственного строя.
Теперь нечего и думать о прошлых обыденных революциях, которые делались полушутя с беранжеровской песнью и сигарой во рту; теперь нет ни Карла X, готового бе-
332
ЕЩЕ ВАРИАЦИЯ НА СТАРУЮ ТЕМУ
жать перед опасностью, ни Людовика-Филиппа, который
не хотел бомбардировать Парижа; теперь нет ни дурачка
австрийского императора, который по первому ружейному
выстрелу дает конституцию; прусский король хоть и тот
же, но уж не снимет с своей пьяной головы фуражку перед
убитыми революционерами; сам Пий IX поумнел. Июньские дни 1848 года и Каваньяк показали миру, что за Варфоломеевская ночь, что за сентябрьские дни ожидают будущую борьбу.
Выйдет ли Европа поюнелой из этого испытания или погибнет, как Сенека, в своей собственной крови, не знаю; но
мне сдается, что мы с тобой не дождемся решения. У тебя
все волосы седые, а мне сорок четыре года от роду.
Не естественно ли в этом положении современному человеку порасширить свой взгляд, осмотреться вокруг, изучить, как другие страны, не вовлеченные в смертный бой
Европы, относятся к будущему, чего от них можно ждать,
куда они тянут и нет ли там глухой, приготовительной работы.
Но вне Европы есть только два деятельные края — Аме-
рика и Россия, разве еще начинающаяся Австралия. Осталь-
ное все покоится непробудным сном или бьется в судорогах, которых мы не понимаем или которые чужды нам, как
китайское восстание со всеми своими грудами трупов и отвратительным мясничеством.
Америка — Европа колонизированная, то же племя и
преимущественно англосаксонское, но при других условиях. Волна за волной несет к ее берегам наплыв за наплывом — и они не остаются на месте, но идут далее и далее.
Так, как кромвелевская Англия переплыла океан и рассеялась по северным долинам и лесам, так и теперь толпы европейских выходцев плывут туда от голода, от духоты, от
преследования, «от будущего», предчувствуя дома беды.
Это продолжение векового движения на Запад. Три миллиона ирландцев выселились со времени Р. Пиля; немецкие
государи, торговавшие в XVIII столетии стадами своих подданных для ведения войны против независимости, для населения Пенсильвании и пр., задумываются, видя, как народонаселение утекает. Движение продолжается в самой
333
А. И. ГЕРЦЕН
Америке, новые пришельцы просачиваются сквозь осевшее
народонаселение, иногда увлекают его — и все стремится,
толкаясь и торопясь, на юг; сегодня разрабатывают землю,
завтра идут дальше, напирая к экватору, где будет новая
встреча и новое сочетание англосаксонского элемента — с
испанороманским.
Мы видим, что все это еще расчистка места, вехи, поставленные для означения арены, и никакая сила не удержит североамериканцев, с их избытком сил, пластицизма,
неутомимости, от присоединения центральной Америки и
Кубы. В то время как в Европе разваливается Венеция, нищает Рим, вянут небольшие города Италии и Испании за
недостатком капиталов и рук, за ленью и недостатком деятельности, где-нибудь в Калифорнии, в Гондурасе и Никарагуе в несколько лет пустыни превращаются в поля, починки в города, степи исчерчиваются железными дорогами, капиталы избыточествуют и неугомонная сила республики хватает все далее и далее.
Что растет, то юно.
Силен был и рост России, и едва ли он совсем окончился, едва ли она дошла до естественных пределов; это видно
сверх географической физиологии из беспрерывной заносчивости правительства, из постоянного стремления захватить какой-нибудь клочок земли. Но Россия расширяется
по другому закону, чем Америка, оттого что она не колония, не наплыв, не нашествие, а самобытный мир, идущий
во все стороны, на крепко сидящий на своей собственной
земле. Соединенные Штаты, как лавина, оторвавшаяся от
своей горы, прут перед собою все; каждый шаг, приобретенный ими, — шаг, потерянный индейцами. Россия понимает кругом, как вода, обходит племена со всех сторон, потом накрывает их однообразным льдом самодержавия — и
под ним делает из калмыков — солдат, из поклонников
далай-ламы — защитников православия, из немцев— от-
чаянных русских патриотов.
И тот же юный пластицизм. Чему смеялся Иосиф II на
закладке Екатеринославля, говоря, что императрица положила первый камень города, а он последний? Не город там
построился, а государство. Новороссийский край — луч-
334
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]