Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:«Наши» и «не наши». Письма русского (сборник)
.pdf
КОНЦЫ И НАЧАЛА
Само собою разумеется, что естественные явления не
имеют ни в чем ни резких границ, ни безвозвратных
приговоров. Приостановившееся творчество, сведенное
на одно повторение, может всегда быть разбужено; оно в
некоторых случаях перешло из-под влияний планетных
под влияние человека; он своей культурой развил растительные и животные виды, которые сами собою не развились бы.
Все это бросает огромный свет на вопросы, нас занимающие.
История представляет нам на самом деле схваченную,
неосевшую, оседающую формацию, хранящую в памяти
своей главные фазы развития и их переливы. Одни части
рода человеческого достигли соответствующей формы и
победили, так сказать, историю; другие в разгаре деятельности и борьбы творят ее; третьи, как недавно обсохнувшее дно моря, готовы для всяких семян, для всяких посевов
и всем дают неистощенную, тучную почву.
Так, как нельзя сказать, глядя на тихое море, что оно через час не будет вовлечено в бурю, — так нельзя положительно утверждать, что Китай, например, или Япония будут продолжать века и века свою отчужденную, замкнутую,
остановившуюся форму бытия. Почем знать, что какоенибудь слово не падет каплей дрожжей в эти сонные миллионы и не поднимет их к новой жизни? Но если мы не
имеем права безусловного, непреложного заключения, то
из этого никак не следует, чтоб, всматриваясь и наблюдая,
мы не имели права делать никаких заключений. Рыбак,
глядящий на безоблачное небо во время безветрия, почти
наверное будет прав, предполагая, что через час не будет
бури.
Я только этого права и добиваюсь в рассматривании современной истории. Для меня очевидно, что западный мир
доразвился до каких-то границ... и в последний час у него
недостает духу ни перейти их, ни довольствоваться приобретенным. Тягость современного состояния основана на
том, что на сию минуту деятельное меньшинство не чув-
ствует себя в силах ни создать формы быта, соответствующего новой мысли, ни отказаться от старых идеалов, ни от-
435
А. И. ГЕРЦЕН
кровенно принять выработавшееся по дороге мещанское
государство за такую соответствующую форму жизни
германо-романских народов, как соответственна китайская форма Китаю.
Мучительное состояние, колебанье и нерешительность
делают жизнь Европы невыносимой. Успокоится ли она,
отбрасывая предрассудки прошлого и упованья на будущее, или беспокойный дух западных вершин и низов смоет
новые плотины, я не знаю; но во всяком случае считаю современное состояние каким-то временем истомы и агонии.
Нельзя жить между двумя идеалами.
Один пример, со всеми подробностями, дает нам история.
Длинный процесс окончания Древнего мира и водворения мира христианского представляют на все формы исторической смерти, переселения душ и рождения. Целые государства остановились, вышли из движения, не взошли в
христианскую формацию, одряхлели и разрушились. Дикие племена, едва собранные в правильные стада, сложились рядом с ними в новые, сильные государственные организмы... а Рим, древний город по превосходству, переродился в город по превосходству католический.
Те, которые отрицают внутреннюю необходимость
смерти Древнего Рима и находят, что он убит насильственно, забывают одно — что всякая смерть насильственна.
Смерть вовсе не лежит в понятии живого организма, она
вне его, за его пределом. Старчество и болезнь протестуют
своими страданиями против смерти, а не зовут ее, и, найди
они в себе силы или вне себя средства, они победили бы
смерть.
Варвары варварами, но не надобно думать, что вся болезнь античного мира была от побоев. Мысль его, с тацитовских времен, явным образом становилась мрачной,
усталой. Тягость, тоска доходили до самоубийства, до
того, что весь мир чуть не сошел с ума и действительно
повредился, поверив самой несбыточной теодицее и самому неестественному спасению, приняв отчаяние за утешение и религию смерти — за новую жизнь. Люди, которые
не могли сойти с ума, удалялись с общей сатурналии по-
436
КОНЦЫ И НАЧАЛА
хорон — похорон в розовых венках, с амфорами вин, похорон в венках терновых, с плачем о грехах мира сего, —
и удалялись с них двумя небольшими дверями стоицизма
и скептицизма.
Возле людей, презиравших смерть, возле людей, не веривших жизни, возле фанатиков, шедших на разрушение
древней веси до последнего камня, и фанатиков, ожидавших, что древняя весь возникнет с допуническими добродетелями, была томпаковая посредственность, толпа не
слепых и не зрячих, толпа миопов, которые за недосугом
ежедневных забот, за военными новостями, за сенатскими
делами, придворными сплетнями, схоластической меледой
и бесконечной задачей домашнего хозяйства ничего не видали: ни Катилину, ни смерти; пожимали плечами, слушая
бред христианских якобинцев, презирали варваров и смеялись над их неотесанностью, не догадываясь, что эти лесные готтентоты, белобрысые и длинноволосые, идут на
историческую смену.
Отслужили и варвары свою службу, отстояли свои
часы; страшно богатая и широкая эпоха развилась ими,
но и они дошли до пределов своего образования — им
приходится отречься от основных начал своих или в них
успокоиться.
Миру современной цивилизации очень трудно сладить
с новыми началами, мучащими его. Что можно было поправить — поправлено, что переворотить — переворочено;
далее приходится хранить приобретенное или выйти из
той односторонности, из того частного случая, который
составляет его личность. Последнее слово католицизма
сказано реформацией и революцией; они обнаружили его
тайну; мистическое искупление разрешено политическим
освобождением. Символ Веры Никейского собора, основанный на отпущении греха христианину, выразился признанием прав каждого человека в символе последнего вселенного собора, то есть Конвента 1792 года. Нравственность
иудейского пролетария и евангелиста Матфея та же самая,
которую проповедует женевский пролетарий и деист
Ж.-Ж. Руссо. Вера, любовь и надежда при входе, свобода,
братство и равенство при выходе.
437
А. И. ГЕРЦЕН
В громах и ураганах, следовавших за торжественным
1789 годом, завершился германо-романский мир. Землетрясение французской революции шло вершинами и пропастями, великим и страшным, победами и террором,
частными обрывами и потрясениями до 1848 года: тут
аминь, nec plus ultra
1
. Катаклизм, поднявшийся со времен
Возрождения и Реформы, окончился.
Внутри идет работа: микроскопическое тканье, выветривание и наносы, «мышья беготня» истории, вулканическая работа под землей, просасывание волосяными сосудами прошлой осени в будущую весну. Вверху страшные сновидения, мертвецы в старых доспехах и старых тиарах и
фантастические, несбыточно светлые образы, мучительные
страдания, безумные надежды, горькое сознание своей
слабости и бессилия разума. Внизу бездонная пропасть
стихийных страстей доисторического сна, детских грез,
циклопической, кротовой работы; на это дно и голос человеческий не доходит, как ветер не доходит до глубины морской; иной раз только слышится там военная труба и барабан, зовущие на кровь, обещающие убийства и дающие разорение.
Между фантастами наверху и дикими внизу колышется
среднее состояние, не имея ни силы гордо сказать свое
«Я царь!», ни самоотвержения идти в иезуиты или в со-
циалисты.
Этот слой, колеблющийся между двумя нравственно-
стями, и представляет именно своим колебанием ту среду
порчи, о которой идет речь.
— Да как это между двумя нравственностями? Что такое между двумя нравственностями? И разве есть две нравственности, разве не одна вечная, безусловная нравственность, une et indivisible?
2
Абсолютная нравственность должна делить судьбу всего абсолютного — она вне теоретической мысли, вне отвлечений вовсе не существует. Нравственностей несколько,
и все они очень относительные, то есть исторические.
1
Конец, крайняя точка (лат.). — Примеч. ред.
2
Единая и неделимая (франц.). — Примеч. ред.
438
КОНЦЫ И НАЧАЛА
Первые христиане высказали это очень прямо, очень
смело, без обиняков и, объявивши, что новый Адам принес
новую нравственность, что языческие добродетели для
христианина — блестящие пороки, закрыли Платона, закрыли Цицерона и пошли тащить с пьедесталей златовласых Афродит, волооких Гер и другие грешные святыни старой нравственности.
Плиний смотрел на них как на дураков, Траян презирал
их, Лукьян хохотал над ними, а они начали новый мир и
новую нравственность. Их новая нравственность в свою
очередь сделалась старой. Об этом у нас только и идет
речь.
Революция что могла секуляризовала из катехизиса, но
революция так же, как реформация, стояли на церковном
погосте. У Эгмонта и Альбы, у Кальвина и Гиза, у Людвига XVI и Робеспьера были общие верования; они отличались, как раскольники, оттенками. Вольтер, приехавший,
закутавшись в шубу, в карете смотреть восхождение солнца и ставший на дрожащие колена с молитвой на устах, —
Вольтер, благословивший Франклинова внука «во имя бога
и свободы», такой же богослов, как Василий Великий и
Григорий Назианзин, только разных толков. Лунный, холодный отсвет католицизма прошел всеми судьбами революций и в двенадцатый час ее еще развернул хоругвь с надписью «Dio е Popolo»
1
.
Кое-где на вершинах начинается заря нового дня и борется с месячным светом, обличая вопиющее противоречие веры и сознания, церкви и науки, закона и совести, но
об этом на долинах не знают. Это для малого числа избранных.
Честный союз науки с религией невозможен, а союз
есть; отсюда и делай заключение о нравственности, кото-
рая основана на таком союзе. Дело в том, что разум, боясь
скандала, скрывает сбою истину, наука скрывает свою беременность новым искупителем — не от Иеговы, а от Пана,
и обе отмалчиваются, шепчутся, говорят шифрами или
просто лгут, оставляя людей в совершенном хаосе сбивчи-
1
«Бог и народ» (итал.). — Примеч. ред.
439
А. И. ГЕРЦЕН
вых понятий, в которых молитвы о дожде смешаны с барометрами, химия — с чудесами, телеграфы — с четками.
И это все как-то рутинно, по привычке, верь не верь, только исполняй известные приличия. Кто обманутый? Для чего
все это? Одно обязательное правило и осталось сильным и
общепринятым: думай как знаешь, но лги, как другие.
Пророки могут вести народы виденьями и страстными
словами, но не могут вести, скрывая дар пророчества или
поклоняясь Ваалу.
Чему же дивиться, что пустота жизни растет с страшной
быстротой, наталкивая людей неясным пониманьем, мертвящей скукой на всякого рода безумья — от игры на бирже
до игры в вертящиеся столы?
По видимому все идет в порядке: солидные люди заняты
ежедневными заботами, своими делами, возможными целями, они ненавидят всякие утопии и все перехватывающие идеалы, а в сущности это не так, и сами солидные люди
с своими праотцами все, что ни выработали хорошего, выработали, постоянно идучи за радугой и осуществляя невозможности вроде католицизма, реформации, революции. Этих-то радуг больше и нет, по крайней мере оптический обман не обманывает больше.
Все прежние идеалы потухли, все до единого, от распя-
тия до фригийской шапки.
...Помнишь ли ты ту страшную картину в ряде гениальной галиматьи Ж.-П. Рихтера, в которой он представляет,
не помню a propos чего, как все кающиеся народы бегут в
день Страшного суда, испуганные, к кресту, молясь о спасении, о ходатайстве Сына Божия? Христос отвечает коротко: «У меня нет отца!»
Такой ответ раздается теперь со всех крестов, к которым
подходят уповающие народы, измученные борьбой, измученные путем. С каждой Голгофы громче и громче раздается: «У меня нет свободы!», «У меня нет равенства!», «У меня
нет братства!» И обманутая надежда тухнет одна за другой,
бросая догорающие лучи на печальные образы ДонКихотов, упорно не хотящих слышать голоса с Голгофы...
Они машут людям, чтоб те шли скорее за ними, и один за
другим исчезают в мгле зимних сумерек.
440
КОНЦЫ И НАЧАЛА
И это не все; люди с двойным ужасом стали разгляды-
вать, что у революции не только нет отца, но нет и сына.
Страшные, бесплодные Июньские дни 1848-го были
протестом отчаяния; они не создавали, они разрушали, но
разрушаемое оказалось крепче. С взятием последней баррикады, с отправкой последней депортации без суда настает эра для порядка. Утопия демократической республики
улетучилась так же, как утопия царства небесного на земле. Освобождение оказалось окончательно так же несостоятельным, как искупление.
Но общественное брожение не настолько успокоилось,
чтоб люди занялись тихо своим делом; надобно было за-
нять умы, а без утопий, без эпидемических увлечений идеалами плохо. Хорошо еще, если б без них обманутые в ожидании народные массы только бы плеснели и загнивали на
ирландский манер, как стоячая вода; а то, пожалуй, они
поднимутся одичалые и попробуют своими самсоновскими
мышцами, крепки ли столбы общественной храмины, к которым они прикованы!
Где же взять безопасные идеалы?
Затрудняться нечего — в душе человеческой обителей
много. Сортировка людей по народностям становилась
больше и больше бедным идеалом в этом мире, схоронившем революцию.
Политические партии распустились в национальные —
это не только шаг за революцию, но шаг за христианство.
Общечеловеческие стремления католицизма и революций уступили место языческому патриотизму, и честь
знамени осталась единственной неприкосновенной честью народов.
Когда мне приходит в голову, что двенадцать лет тому
назад в парижских салонах гуляка и шут Ромье проповедовал во всеуслышание, что возбужденные революционные
силы надобно своротить с их страшной дороги и направить
на вопросы национальные, пожалуй династические, я невольно, по старой памяти, краснею от стыда.
Воевать, за что б то ни было, надобно, иначе в этом застое нападет китайский сон, ну а его долго не разбудишь.
Да нужно ли будить? В этом-то и вопрос.
441
А. И. ГЕРЦЕН
Последним могиканам XVIII столетия, Дон-Кихотам революции, социалистам и долею литераторам, поэтам и вообще всяким эксцентричностям спать не хочется, и они, насколько могут, мешают массам заснуть. Неречистое мещанство совестится признаться, что ему спать хочется, и туда же
бормочет в полусне неясные слова о прогрессе, свободе...
Будить надобно войной. А есть ли во всей оружейной
палате прошлого знамя, хоругвь, слово, идея, из-за которых бы люди пошли драться, которых бы они не видали
опозоренными и в грязи... suffrage universe
1
, может быть?..
Нет, не пойдет человек нашего времени ни за один развенчанный идол с тем светлым самоотвержением, с которым шел его предок на костер за право петь псалмы, с той
гордой самоуверенностью, с которой шел его отец на гильотину — за единую и нераздельную республику. Ведь он
знает, что ни псалмы, петые по-немецки, ни освобождение
народов по-французски ни к чему не ведут.
А за незнакомого бога, тайком идущего за стенкой, умирать нельзя. Пусть он прежде скажет, кто он такой, пусть
признает себя за бога и с дерзостью св. Августина скажет в
глаза старому миру, что его «добродетели — пороки, что
его истины — нелепость и ложь».
Ну, это будет не сегодня и не завтра.
Благоразумный человек нашего века, как Фридрих II, —
esprit fort2, в своей комнате и esprit accommodant3 на площади. Входя в свой кабинет, из которого высылались лакеи,
король делался философом; но, выходя из него, философ
делался королем.
...Вот тут-то «быки и стоят перед горой»!
А впрочем, нельзя отрицать, что свет разума все больше
и больше рассеивает тьму предрассудков... всего досаднее,
что людям недосуг и рано умирают, только начнет в ум входить человек, глядишь, а уже и несут на кладбище. Невольно вспомнишь известную лошадь, которую пастор совсем
было отучил от еды, да смерть помешала.
1
Всеобщее избирательное право (франц.). — Примеч. ред.
2
Вольнодумец (франц.). — Примеч. ред.
3
Приспособленец (франц.). — Примеч. ред.
442
КОНЦЫ И НАЧАЛА
...В альпийских ледниках всякое лето оттаивает кора
льда, но масса его так толста, что осень всякий раз захватывает на полдороге дело лучей солнечных, и кора опять начинает замерзать, иногда, впрочем, не достигая прежней
толщины. Метеорологи рассчитывали много раз, сколько
веков и веков необходимо лету работать над зимой, чтоб
распустить весь лед. Многие сомневаются, чтоб вообще
солнце само по себе дошло до этого, разве вулканический
взрыв поможет.
В истории этот счет еще не делан.
20 октября 1862
ПИСЬМО СЕДЬМОЕ
Шесть дней на работу, а седьмой на отдых. Недаром Моисей и Прудон защищают день субботний. Однообразный
труд страшно утомляет. Надобно периодические паузы, в
которые человек, вымывши руки и надев чистое платье,
идет не на работу, а гулять, посмотреть на добрых людей,
посмотреть на природу, одуматься, свободно вздохнуть,
«воскреснуть»
Вот и я сделал себе из моей периодической болтовни о
«концах» и «началах» воскресную рекреацию и ухожу в нее
от ежедневных диссонансов, газетных мерзостей и будничных споров, в которых меняются часы и числа, но мнения
и речи остаются те же... ухожу, как в какую-нибудь отдаленную келью, из окон которой не видать многих подробностей, не слыхать многих звуков, но ясно видны молча-
1
Sie feiern die Auferstehung des Herrn,
Denn sie sind selber auferstanden,
Aus niedriger Hauser dnmpfen Gemächern.
1
.
«Faust»
[В день воскресения господня
Воскресли также и они...
(Пер. Б. Пастернака)
Слова Фауста («Фауст», ч. I, сцена 2). (нем.). — Примеч. ред.]
443
А. И. ГЕРЦЕН
щие очерки близких и далеких гор и внятно доходит морской гул.
Может, ты найдешь, что я невесело праздную свои
праздники, — вспомни, что я в Англии, где из всех скучных
дней воскресенье самый скучный.
Ну, что ж делать, поскучай еще раз, а я, с своей стороны,
постараюсь как можно забавнее тебе рассказать те печальные вещи, о которых мы говорим.
Да точно ли они печальны? И не пора ли, если бы в самом деле было так, примириться с ними? Нельзя вечно горевать о вещах, которые не в нашей воле переменить. Не
лучше ли подобру да поздорову проверить приходнорасходные книги, достающиеся нам по наследству и, забывая неумеренные траты и невознаградимые потери, принять с смирением духа итог за новую точку отправления.
Тоскуй сколько хочешь, делу не поможешь; мало ли кто как
мог употребить свой наследственный капитал, мало ли кто
что грезил, получая его, и что мы грезили за него... Симфо-
ния эроика кончена, начинается деловая жизнь. Вино отшипело, будем пить сухую tisane de champagne
1
. Оно не так
вкусно, но, говорят, здоровее.
Часть образованного мира страждет стародевической
тоской о счастии, которого она не утратила, а вовсе не имела. И вместо того, чтоб твердо решиться на вдовство без замужества, хнычет о том, что идеал молодых лет не похитил,
не увез ее... что делать? — не увез, а теперь поздно.
Люди досадуют за то, что у них нет крыльев, и от этого
не заботятся об обуви. Тягость европейской жизни в наиболее развитых слоях в прямой зависимости от ее ложного
положения между несбыточными мечтами и пренебрежением того, что есть.
Рядом с идеалами серафимских крыльев, больше и больше пропадающими в мраке прошедшего, и идеалами других крыльев, исчезающих в будущем, сложился целый самобытный мир, на который мечтатели сердятся за то, что
он исполнил то, что мог, а не то, что они ожидали, т. е. не
крылья. Пока этот мир не признают власть и право иму-
1
Шампанскую настойку (франц.). — Примеч. ред.
444
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]